Za Granizza - Без балды

The city and the pillars

Adam Gopnik

The City and The Pillars

Taking a long way home
By Adam Gopnik

On the morning of the day they did it, the city was as beautiful as it had ever been. Central Park had never seemed so gleaming and luxuriant—the leaves just beginning to fall, and the light on the leaves left on the trees somehow making them at once golden and bright green. A bird-watcher in the Ramble made a list of the birds he saw there, from the northern flicker and the red-eyed vireo to the rose-breasted grosbeak and the Baltimore oriole. "Quite a few migrants around today," he noted happily.

In some schools, it was the first day, and children went off as they do on the first day, with the certainty that, this year, we will have fun again. The protective bubble that for the past decade or so had settled over the city, with a bubble's transparency and bright highlights, still seemed to be in place above us. We always knew that that bubble would burst, but we imagined it bursting as bubbles do: no one will be hurt, we thought, or they will be hurt only as people are hurt when bubbles burst, a little soap in your mouth. It seemed safely in place for another day as the children walked to school. The stockbroker fathers delivered—no, inserted—their kids into school as they always do, racing downtown, their cell phones already at work, like cartoons waiting for their usual morning caption: "Exasperated at 8 A.M."

A little while later, a writer who happened to be downtown saw a flock of pigeons rise, high and fast, and thought, Why are the pigeons rising? It was only seconds before he realized that the pigeons had felt the wave of the concussion before he heard the sound. In the same way, the shock wave hit us before the sound, the image before our understanding. For the lucky ones, the day from then on was spent in a strange, calm, and soul-emptying back and forth between the impossible images on television and the usual things on the street.

Around noon, a lot of people crowded around a lamppost on Madison, right underneath a poster announcing the Wayne Thiebaud show at the Whitney: all those cakes, as if to signal the impotence of our abundance. The impotence of our abundance! In the uptown supermarkets, people began to shop. It was a hoarding instinct, of course, though oddly not brought on by any sense of panic; certainly no one on television or radio was suggesting that people needed to hoard. Yet people had the instinct to do it, and, in any case, in New York the instinct to hoard quickly seemed to shade over into the instinct to consume, shop for anything, shop because it might be a comfort. One woman emerged from a Gristede's on Lexington with a bottle of olive oil and said, "I had to get something." Mostly people bought water—bottled water, French and Italian—and many people, waiting in the long lines, had Armageddon baskets: the Manhattan version, carts filled with steaks, Hдagen-Dazs, and butter. Many of the carts held the goods of the bubble decade, hothouse goods: flavored balsamics and cappellini and arugula. There was no logic to it, as one man pointed out in that testy, superior, patient tone: "If trucks can't get through, the Army will take over and give everybody K rations or some crazy thing; if they do, this won't matter." Someone asked him what was he doing uptown? He had been down there, got out before the building collapsed, and walked up.

People seemed not so much to suspend the rituals of normalcy as to carry on with them in a kind of bemusement—as though to reject the image on the screen, as though to say, That's there, we're here, they're not here yet, it's not here yet. "Everything turns away quite leisurely from the disaster," Auden wrote, about a painting of Icarus falling from the sky; now we know why they turned away—they saw the boy falling from the sky, sure enough, but they did not know what to do about it. If we do the things we know how to do, New Yorkers thought, then what has happened will matter less.

The streets and parks were thinned of people, but New York is so dense—an experiment in density, really, as Venice is an experiment in water—that the thinning just produced the normal density of Philadelphia or Baltimore. It added to the odd calm. "You wouldn't put it in a book," a young man with an accent said to a girl in the Park, and then he added, "Do you like to ski?" Giorgio Armani was in the Park—Giorgio Armani? Yes, right behind the Metropolitan Museum, with his entourage, beautiful Italian boys and girls in tight white T-shirts. "Cinema," he kept saying, his hands moving back and forth like an accordion player's. "Cinema."

Even urban geography is destiny, and New York, a long thin island, cuts downtown off from uptown, west side off from east. (And a kind of moral miniaturization is always at work, as we try unconsciously to seal ourselves from the disaster: people in Europe say "America attacked" and people in America say "New York attacked" and people in New York think, Downtown attacked.) For the financial community, this was the Somme; it was impossible not to know someone inside that building, or thrown from it. Whole companies, tiny civilizations, an entire Zip Code vanished. Yet those of us outside that world, hovering in midtown, were connected to the people dying in the towers only by New York's uniquely straight lines of sight—you looked right down Fifth Avenue and saw that strange, still neat package of white smoke.

The city has never been so clearly, so surreally, sectioned as it became on Wednesday and Thursday. From uptown all the way down to Fourteenth Street, life is almost entirely normal—fewer cars, perhaps, one note quieter on the street, but children and moms and hot-dog venders on nearly every corner. In the flower district, the wholesalers unpack autumn branches from the boxes they arrived in this morning. "That came over the bridge?" someone asks, surprised at the thought of a truck driver waiting patiently for hours just to bring in blossoming autumn branches. The vender nods.

At Fourteenth Street, one suddenly enters the zone of the missing, of mourning not yet acknowledged. It is, in a way, almost helpful to walk in that strange new village, since the concussion wave of fear that has been sucking us in since Tuesday is replaced with an outward ripple of grief and need, something human to hold on to. The stanchions and walls are plastered with homemade color-Xerox posters, smiling snapshots above, a text below, searching for the missing: "Roger Mark Rasweiler. Missing. One WTC, 100th floor." "We Need Your Help: Giovanna 'Gennie' Gambale." "We're Looking for Kevin M. Williams, 104th Fl. WTC." "Have You Seen Him? Robert 'Bob' Dewitt." "Ed Feldman—Call Ross." "Millan Rustillo—Missing WTC." Every lost face is smiling, caught at Disney World or Miami Beach, on vacation. Every poster lovingly notes the missing person's height and weight to the last ounce and inch. "Clown tattoo on right shoulder," one says. On two different posters there is an apologetic note along with the holiday snap: "Was Not Wearing Sunglasses on Tuesday."

Those are the ones who've gone missing. On television, the reporters keep talking about the World Trade Center as a powerful symbol of American financial power. And yet it was, in large part, the back office of Wall Street. As Eric Darton showed in his fine social history of the towers, they were less a symbol of America's financial might than a symbol of the Port Authority's old inferiority complex. It was not the citadel of capitalism but, according to the real order of things in the capitalist world, just a come-on—a desperate scheme dreamed up in the late fifties to bring businesses back downtown. In later years, of course, downtown New York became the center of world trade, for reasons that basically had nothing to do with the World Trade Center, so that now Morgan Stanley and Cantor Fitzgerald were there, but for a long time it was also a big state office building, where you went to get a document stamped or a license renewed. No one loved it save children, who took to it because it was iconically so simple, so tall and two. When a child tried to draw New York, he would draw the simplest available icons: two rectangles and an airplane going by them.

Near Washington Square, the streets empty out, and the square itself is beautiful again. "I saw it coming," a bicycle messenger says. "I thought it was going to take off the top of that building." He points to the little Venetian-style campanile on Washington Square South. The Village seems like a village. In a restaurant on Washington Place at ten-thirty, the sous-chefs are quietly prepping for lunch, with the chairs still on all the tables and the front door open and unguarded. "We're going to try and do dinner today," one of the chefs says. A grown woman rides a scooter down the middle of LaGuardia Place. Several cafй owners, or workers, go through the familiar act of hosing down the sidewalk. With the light pall of smoke hanging over everything, this everyday job becomes somehow cheering, cleansing. If you enter one of the open cafйs and order a meal, the familiar dialogue—"And a green salad with that." "You mean a side salad?" "Yeah, that'd be fine. . . . What kind of dressing do you have?"—feels reassuring, too, another calming routine.

Houston Street is the dividing line, the place where the world begins to end. In SoHo, there is almost no one on the street. No one is allowed on the s treets except residents, and they are hidden in their lofts. Nothing is visible, except the cloud of white smoke and soot that blows from the dense stillness below Canal. An art critic and a museum curator watched the explosions from right here. "It was a sound like two trucks crashing on Canal, no louder than that, than something coming by terribly fast, and the building was struck," the critic said. "I thought, This is it, mate, the nuclear attack, I'm going to die. I was peaceful about it, though. But then the flame subsided, and then the building fell." The critic and the curator watched it fall together. Decades had passed in that neighborhood where people insisted that now everything was spectacle, nothing had meaning. Now there was a spectacle, and it meant.

The smell, which fills the empty streets of SoHo from Houston to Canal, blew uptown on Wednesday night, and is not entirely horrible from a reasonable distance—almost like the smell of smoked mozzarella, a smell of the bubble time. Closer in, it becomes acrid, and unbreathable. The white particulate smoke seems to wreathe the empty streets—to wrap right around them. The authorities call this the "frozen zone." In the "Narrative of A. Gordon Pym," spookiest and most cryptic of Poe's writings, a man approaches the extremity of existence, the pole beneath the Southern Pole. "The whole ashy material fell now continually around us," he records in his diary, "and in vast quantities. The range of vapor to the southward had arisen prodigiously in the horizon, and began to assume more distinctness of form. I can liken it to nothing but a limitless cataract, rolling silently into the sea from some immense and far-distant rampart in the heaven. The gigantic curtain ranged along the whole extent of the southern horizon. It emitted no sound." Poe, whose house around here was torn down not long ago, is a realist now.

More than any other city, New York exists at once as a city of symbols and associations, literary and artistic, and as a city of real things. This is an emotional truth, of course—New York is a city of wacky dreams and of disillusioning realities. But it is also a plain, straightforward architectural truth, a visual truth, a material truth. The city looks one way from a distance, a skyline full of symbols, inviting pilgrims and Visigoths, and another way up close, a city full of people. The Empire State and Chrysler Buildings exist as symbols of thirties materialism and as abstract ideas of skyscrapers and as big dowdy office buildings—a sign and then a thing and then a sign and then a thing and then a sign, going back and forth all the time. (It is possible to transact business in the Empire State Building, and only then nudge yourself and think, Oh, yeah, this is the Empire State Building.) The World Trade Center existed both as a thrilling double exclamation point at the end of the island and as a rotten place to have to go and get your card stamped, your registration renewed.

The pleasure of living in New York has always been the pleasure of living in both cities at once: the symbolic city of symbolic statements (this is big, I am rich, get me) and the everyday city of necessities, MetroCards and coffee shops and long waits and longer trudges. On the afternoon of that day, the symbolic city, the city that the men in the planes had attacked, seemed much less important than the real city, where the people in the towers lived. The bubble is gone, but the city beneath—naked now in a new way, not startling but vulnerable—seemed somehow to increase in our affection, our allegiance. On the day they did it, New Yorkers walked the streets without, really, any sense of "purpose" or "pride" but with the kind of tender necessary patriotism that lies in just persisting.

New York, E. B. White wrote in 1949, holds a steady, irresistible charm for perverted dreamers of destruction, because it seems so impossible. "The intimation of mortality is part of New York now," he went on to write, "in the sound of jets overhead." We have heard the jets now, and we will probably never be able to regard the city with quite the same exasperated, ironic affection we had for it before. Yet on the evening of the day, one couldn't walk through Central Park, or down Seventh Avenue, or across an empty but hardly sinister Times Square—past the light on the trees, or the kids on their scooters, or the people sitting worried in the outdoor restaurants with menus, frowning, as New Yorkers always do, as though they had never seen a menu before—without feeling a surprising rush of devotion to the actual New York, Our Lady of the Subways, New York as it is. It is the symbolic city that draws us here, and the real city that keeps us. It seems hard but important to believe that that city will go on, because we now know what it would be like to lose it, and it feels like losing life itself.

Город и Столпы

Домой кружным путем
Адам Гопник

Утром того самого дня, когда, на город было не наглядеться. Централ Парк едва ли когда был таким сияющим и роскошным - листья только принялись падать, а на тех, что еще висели, свет высвечивал золото и яркую зелень. Орнитолог-любитель в Зарослях записал: Видел то-то и тех-то, начиная с северного мерцальника и красноглазого помхруста, кончая розогрудым жирноклювом и Балтиморским ориолем. "Перелетных-то сколько" - бормотал он радостно.

В некоторых школах был первый день после каникул. Детишки дали себе волю. Все будет как в прошлом году - фан, а что же еще. Охранный пузырь, висевший над городом в последниюю декаду, или как-то так, по-пузыриному прозрачный с бликами, все еще нависал. Мы всегда знали, когда-нибудь он лопнет, однако, лопнет как все пузыри - никто не пострадает, а кто и пострадает, так от мыльных брызг,залетевших в рот. Он надежно висел на обычном месте, пока детишки шли в школу. Папаши-биржевики доставили, нет, впрыснули, своих деток в школы, как всегда, по пути в даунтаун, уже названивая через свои сотовые телефоны, в точности как на потешных рисунках: "8 утра - в зашоре".

Чуть погодя, писатель, которого занесло в даунтаун, увидал стаю голубей, вдруг взвившихся в воздух, и подумал: К чему бы это? Не прошло и секунды, как он понял - голуби почуяли ударную волну прежде, чем мы услышали звук. Точно так же ударная волна достигла нас прежде звука, образ прежде осознания. Те из нас, кому посчастливилось, провели день в странно мирном, опустошающем душу мерцании между немыслимой картинкой в телевизоре и будничной жизнью улицы.

Примерно в полдень толпа сгрудилась у фонарного столба на Мэдисон, прямо под афишей выставки Уэйна Тибо в "Уитни": Ох уж мне все эти пирожные, словно символ бессилия нашего изобилия. Бессилие нашего изобилия! В супермаркетах Аптауна люди принялись покупать. Разумеется, это был инстинкт запасания, хотя, что удивительно, вызванный не паникой; ни радио ни ТВ ни словом не намекнули, что нужно запасаться. Тем не менее люди запасались, и, как бы там ни было, в НЙ инстинкт запастись побыстрее казалось заслонил инстинкт потребления, отовариться хоть чем-нибудь, отовариться, потому что это утешает. Одна женщина вынырнула из «Гристедс» на Лексингтон Авеню с бутылью оливкового масла. «Не утерпела», сказала она. В основном покупали воду - в бутылках, французскую и итальянскую – и многие, стоя в длинных очередях в кассы, толкали перед собой тележки с Армаггедонским набором: Манхэттенской его версией – бифштексы, мороженное, масло. Многие тележки везли продукты времен защитного пузыря, парниковые деликатессы: душистые бальзамические салаты, и каппелини, называемые еще Ангельскими власами, и аругулу. В этом не было логики. Как кто-то говорил этаким терпеливым, высокомерным тоном со скрытым раздражением: «Если будет не подойти грузовикам, военные вмешаются и выдадут каждому НЗ, или еще какой-нибудь дряни». На вопрос, что его привело в Аптаун, он сказал, что он был там, успел выбраться до того, как здание рухнуло, и пришел сюда пешком.

Казалось, люди не столько временно отменили ритуалы нормальности, сколько ухватились за них в чем-то вроде помрачения – словно чтобы отключиться от картинки на экране, словно говоря: Это – там, мы – здесь, они еще не дошли сюда, здесь этого еще нет. «Всё отвернулось от несчастья вполне непринужденно», писал Оден о картине с падающим Икаром; теперь до нас дошло, почему - они увидали мальчика, падающего с небес, кто спорит, но не знали, что делают в таких случаях. Если мы делаем то, что умеем, думали Нью-Йоркцы, тогда случившееся не будет так непреложно.

На улицах и в садиках поубавилось народу, но Нью-Йорк так густонаселен - – на самом деле, просто эксперимент с перенаселением, так же как Венеция эксперимент с водой, что это убавление привело к нормальной плотности Филадельфии, или Балтиморы. Это добавилось к странной умиротворенности. «В книжку этого не вставишь», в Парке молодой человек с акцентом говорил девушке, затем добавил: «Вы любите лыжи?» В Парк приехал Джорджо Армани ... Джорджо Армани? Да, как раз позади Метрополитэн Музея, со свитой из прелестных итальянских мальчиков и девочек в обтягивающих Ти-шортках. «Синема», повторял он, двигая руками туда-сюда, словно играя на аккордионе. «Синема».

Даже городская география – судьба, и Нью-Йорк, длинный тонкий остров, нарезает себя, отделяя даунтаун от аптауна, вест-сайд от ист-сайда. (Что-то наподобие моральной миниатюризации тоже не прекрашается ни на минуту, покуда мы бессознательно стремимся опечатать вход в нас для случившегося: В Европе скажут «Напали на Нью-Йорк», в Нью-Йорке думают – Напали на Даунтаун). Для финансистов несчастье стало битвой при Сомме, нельзя не знать кого-нибудь, оставшегося внутри, или бросившегося вниз. Сгинули целые компании, крошечные культуры, целый почтовый адрес. Но мы, не принадлежащие к этому миру, зависшие посередке города, оказались связанными с умирающими в Башнях только непрерывными, присущими только Нью-Йорку, линиями взляда: Стоит посмотреть вдоль Пятой Авеню, чтобы увидеть этот странный, все еще опрятный клуб дыма.

Город никогда не был так явственно, так сюрреалистически расчленен, как в минувшие среду и четверг. От аптауна вниз до Четырнадцатой улицы жизнь почти совершенно нормальная – может быть поменьше, чем всегда, машин, одной нотой тише на улицах, однако мамаши с детишками и тележки с хот-догами на каждом углу. В цветочных рядах оптовики распаковывают осенние ветви из коробок, в которых их доставили утром. «Привезли по мосту?» спрашивает кто-то, пораженный мыслью о том, что шоферу пришлось часами терпеливо ждать только для того, чтобы провезти в город расцтветшие осенние ветки. Продавец кивает.

На Четырнадцатой улице внезапно попадаешь в зону пропавших, зону траура, который еще не обьявлен. На свой лад чувсвуешь почти облегчение, идя по этому странному новому поселку, потому что ударная волна страха, всасывающая нас со вторника заменена здесь вышедшей наружу зыбью горя и нужды, хоть что-то человеческое, к чему можно прильнуть.На стены и щиты налеплены самодельные ксерокопии цветных плакатиков: Сверху улыбчивое фото , снизу текст: «Роджер Марк Расвайлер. Не вернулся из ВТС Один, 100-й этаж». «Помогите! Джованна 'Дженни' Гамбэйл». «Разыскиваем Кевина М. Уильямса, 104-й». «Кто видел? Роберт 'Боб' Дюит». «Эд Фелдман – звонить Россу». «Милан Растилло – пропал в ВТС» Каждый пропавший улыбается, пойманный фото в Дисней Уорлде, или Майями Бич, , в отпуску. Каждый плакат любовно перечисляет рост и вес до последнего дюйма и унции. «Клоун, вытатуированный на правом предплечии» гласит один. На двух разных плакатах извиняющаяся приписка, сопровождающая воскресную фотку: «Во вторник был без темных очков»

Это те, кто пропал без вести. По ТВ репортеры не умолкают, говоря о Уорлд Трэйд Центре, как о мощном символе Американской финансовой мощи. Хотя он по большей части был движущей силой за кулисами Уолл Стрит. Как показал Эрик Дартон в своем детальном очерке социальной истории башен, они были не столько символом Американского финансового могущества, сколько символом застарелого комплекса неполноценности Порта Осорити, Нью-Йоркского автовокзала. Они не были цитаделью капитализма; повинуясь реальному порядку вещей в капиталистическом мире, они явились обыкновенным увеличением ставки на кону – отчаянной попыткой поздних пятидесятых вернуть бизнес в даунтаун. В последующие годы, разумеется даунтаун стал центром мирового бизнеса, по причинам, не имеюшим ничего общего с ВТС, так что теперь и «Морган Стенли» и «Кантор Фицджеральд» обосновались там, но в течение долгого времени это были просто большие здания полные контор .госслужб, куда являлись получить печать, или продлить удостоверение. Никто не любил ВТС, за исключением детей, привязавщихся к нему из-за иконических простоты, высоты и сдвоенности. Когда ребенок хотел нарисовать Нью-Йорк, он рисовал простейшие иконки: Два прямоугольника и летящий мимо аэроплан.

Рядом с Вошингтон Сквер улицы снова пустеют, и площадь снова хорошеет. «Я видел, как он летел», говорит велосипедист-рассыльный. «Я думал он снесет верхушку». Он показывает на маленькую колоколенку в венецианском стиле на южной стороне Вошингтон Сквер. Гринвич Вилидж выглядит натуральной деревней. В ресторане на Вошингтон Плэйс в 10:30 подручные шефов спокойно разводят пары, готовясь к ланчу. Стулья все еще на столах, двери открыты, никто не стоит на страже. «Попробуем, может получится сочинить обед», говорит один шеф. Взрослая женщина проезжает по площади ЛаГвардия на самокате. Несколько владельцев кафе и рабочих привычно окатывают асфальт из шлангов. Под легким маревом дыма, окутавшим все, эта будничная работа становится чем-то бодрящим, очищающим. Если войти в одно из кафе и сделать заказ, состоится привычный диалог – «И зеленый салат». «Вы имеете в виду гарнир?» «Да, пожалуйста... А что у вас за соусы « - он тоже внушает некоторую уверенность, еще одна успокаивающая процедура.

Хаустон Стрит – демаркационная линия, место, где свет подходит к концу. СоХо почти пусто. Никого не пускают за исключением жителей, а они попрятались в своих лофтах. Ничего не видать, кроме клубов белого дыма и сажи, несущихся из плотной недвижности ниже Канал Стрит. Арт-критик и музейный куратор наблюдали взрыв прямо отсюда. « Звук был такой, словно два грузовика столкнулись на Канал Стрит; не громче, чем что-то промчавшееся мимо на ужасной скорости и ударившее в здание», сказал критик. «Я подумал, приехали, мужик, ядерная атака, сейчас я умру. Хотя внутри меня был мир.. Потом пламя стихло, а потом здание рухнуло» Критик и куратор наблюдали за его падением вместе. Прошли десятилетия, на протяжение которых утверждалось, что все есть зрелище, и ничто не имеет смысла.. Теперь возникло зрелище, имеящее смысл.

Запах, наполняющий пустые улицы СоХо от Хаустона до Канал, за ночь среды нанесло в аптаун; он не так уж отвратителен на приличном расстоянии, что-то вроде копченой моцареллы, запах времен пузыря. Вблизи он становится едким, им невозможно дышать. Белый, крупитчатый дым окутывает целые улицы, змеится по ним. Власти называют это «замороженной зоной». В «Повествовании Гордона Пима», самом жутком и загадочном из писаний Эдгара По, некто достигает края бытия, полюса под Южным Полюсом. «Нечто пепельное безостановочно падало вокруг нас», заносит от в своем дневнике. «в громадном изобилии. Полоса испарений простиралась на юг до горизонта и начинала принимать отчетливые формы. Мне не с чем сравнить ее, кроме безграничного речного порога, молча катящегося в море из некой неизмеримой и отдаленной бреши в небесах. Гигантское полотнище нависало над целым пределом южного горизонта. Оттуда не доходило ни звука». По, чей дом неподалеку отсюда был недавно разрушен, теперь выступает в качестве реалиста.

Более, чем любой другой город, НЙ – одновременно город символов и ассоциаций, литературных и художественных, и город реальностей. Конечно в этом есть и эмоциональная реальность – НЙ, как город диких вожделений и будничных разочарований. Но он еще и простая недвусмысленная архитектурная правда, визуальная правда, материальная правда. Город выглядит одним издали, силуэтом, полным символов, манящим пилигримов и Визиготов, и другим вблизи, городом, населенным людьми. Эмпаэр Стэйт Билдинг и Крайслер Билдинг существуют как символы материализма тридцатых, и как абстрактные идеи небоскребов, и как большие нелепые конторские здания – знак, за которым вещь, за которой знак, за которым вещь, совершая эти колебания многократно. (Можно заключить сделку в Эмпаэр Стэйт Билдинг, а потом встрепенуться и подумать, Ого, да это же Эмпаэр Стэйт Билдинг). Уорлд Трэйд Сентер был одновременно и волнующим двойным восклицательным знаком на конце острова, и мерзким местом, куда идешь поставить печать на правах.

Прелесть жизни в Нью-Йорке всегда состояла в сочетании жизни в двух городах сразу – городе символов (вот он каков, я богат, вот он я) и будничном городе ежедневных нужд, проездных билетов Метро и кофеен, долгих ожиданий и еще более долгих передвижениях ползком. Пополудни того дня, город символов, атакованный лю,дьми в самолетах, уступил первенство настоящему городу, где жили люди из башен. Пузырь исчез, но город под ним – теперь обнаженный на новый лад, не пугающий, но уязвимый – словно вырос в нашей привязанности, нашей верности. В тот день, когда они это сделали, Нью-Йоркцы шли по улицам без каких бы то ни было чувств «задачи», или «гордости», но с чем-то вроде теплого неизбывного патриотизма, лежащего в простом продолжении жизни.

Нью-Йорк, писал Е.Б.Уайт в 1949, заключает в себе стабильный, неотвратимый шарм для извращенцев, бредящих разрушением, оттого, что оно кажется таким невозможным. «Доверительное сообщение о смертности составляет теперь часть Нью-Йорка», продолжает он, « в звуке реактивного самолета над головой». Теперь мы услыхали звук этого реактивного самолета , и нам вероятно уже никогда не отнестись к этому городу с прежней иронической нежностью. И все-таки, вечером того дня, нельзя было пересечь Централ Парк, или пройти по Седьмой Авеню, или по пустынной, но едва ли зловещей Тайм Сквер – миновав лампы в кронах деревьев, детей на самокатах, озабоченных людей в залах ресторанов, рассматривающих меню, хмурясь, как всегда делают Нью-Йоркцы, так, словно они никогда меню в глаза не видели – и не чувствуя странного прилива любви к настоящему Нью-Йорку, Нашей Богородице Сабвеев, Нью-Йорку как он есть. Символический город привел нас сюда, но держит нас здесь настоящий город. Кажется, это трудно, но важно - верить, что этот город выстоит, теперь-то мы знаем, каково потерять его, это словно потерять жизнь.

Sun Sep 23

This message read 1417 times