Chicago Stuff / Фигня местного значения

Guez
some@sguez.com

У меня почти что не было с собой фотоаппарата. Сознательно, чтобы не искать легких путей и не добиваться дешовой ценой инстант гратификейшена. Уезжая, я подхватил жонину Конику с одно слово, что цейсовским обьективом, а так фигня. Никогда нельзя слушать женщину, у которой первый муж фотограф-профессионал, она из вредности чтобы быть трудной будет сопротивляться дарению себе правильных камер. Но и первый муж хорош. Ведь не первая же жена, пора было изучить эту породу и самому решать. Нет, надо сделать счастливой на несколько секунд. И кстати недешево. На сэкономленные деньги можно было увеличить пенис и осчастливить форева.

Поскольку логики в жизни нет, то так и буду скакать.

Тело.

Тело ходит в теплых штанах, и волосами похож на еврейского юношу, командующего махновским ополчением в рассказе Бабеля, первая строчка которого: "На Волыни нет больше пчел". Он аристократически немногословен. В беседе об онтологическом промискуитете с Вадимусом, на десятиминутную тираду Вадимуса Тело экономно ответил: "Во как". Вспоминая это с В, мы не могли не согласиться с этим доводом.

Нет, по зрелом размышлении, не на бабелевского повстанца он похож, а на самого Нестора Ивановича. Я его не видал, но мне он таким представляется.
Тело принес огромный фотоаппарат и иногда прикладывался к нему глазом, бормоча: So intimidating. Аппарат иногда вспыхивал и издавал утробный рокот. So intimidating, indeed. Потом он отложил Найкон и ушел, а вернулся с исполинской пиццей. Чтобы найти ее в 4 часа ночи на Уолл-стрите, НАДО ЗНАТЬ МЕСТА.

Еще Тело сопровождал один человек, который по мере философских словопрений на крыше под звездами на башнях Нижнего Маннхеттена, превращался в одушевленное существо, как какой-нибудь лев Св.Иеронима, или олень Св.. Перед самым уходом он открыл рот и оттуда вдруг полилась мелодия Ифигении в Авлиде. Тело удовлетворенно ухмыльнулся, как Мастер Джузеппе после последнего обрезания человечка из полена.

Из животных Тело похож на кошку, он гуляет сам по себе. Он занимает периферийную позицию и блуждает кругами, не ввязываясь, но на удивление оставаясь причастным.

Полет

Последние сто метров до самолета я бежал, потому что запрохлаждался в киоске. Рейс слегка задержался, и я отдышался за 15 минут до посадки. Потом самолет ехал по Земле в течении четырех часов. Перед ним выстроилась очередь из самолетов и мы двигались со скоростью хорошей пробки. Из экономии мы постоянно выключали моторы, а пилот знакомил нас с прогнозами, которые состояли почти из одного варианта - вернуться к причалу, а завтра начать по-новой.

Я сидел на трех сиденьях вдвоем с миловидной девушкой из Кентакки. Отсутствие давки и третьего пошло на пользу разговору, еще оказалось что мы оба любим часы Скаген, и у каждого на руке по экземпляру. Мы болтали о том о сем, и я все больше соблазнялся мечтой провести с ней ночь в гостинице. У нее было отличное породистое кентакское лицо, длинное, как у скаковой лошади, и светлое, как новенький унитаз. Но чем дальше мы отьезжали от трапа, тем становилось яснее, судя по легкой нервозности, что в гостинице ее ждет кто-то другой.

В Ла Гвардии я сел на обычный рейсовый автобус и потелепался к Гарлему. О, какие чудные типы ехали в нем, неопровержимо нюйоркские. На углу Лексингтон и 166-й я вышел и оказался единственным белым человеком на огромное пространство черного люда. Сначала я слегка оторопел, но потом быстро освоился. То, что это необычнее какого-нибудь Истамбула, гарантирую. Моды - круче Милана. И красавицы, я не пижжу, я видел несколько девочек, рядом с которыми Халли Берри - колченогая прачка. Я, как профессор Паганель, забыл обо всем, и чуть не с лупой рассматривал этих райских приц. Меня могли растатуировать с головы до пяток, я бы не заметил.

В магазине я подпал под страшный нюйорский закон - никакого спиртного после 10. А на часах уже час ночи.

В два я уже скребся в татьянину дверь.

Август Зандер

По дороге на второй этаж Мета, где висят фотовыставки, я медленно прошел египетские древности и был, словно впервые, ошарашен. От этого ли, по механической постановке во взаимный контекст, Зандер представился мне тоже таким вот египетским фресочником времен Третьего Царства.

Чем берет его коллекция. В ней нет фотографичеких находок, она удивительно неглянцевая. Он не ловит свою натуру. Он предохраняет ее для вечности по ее согласию и так, как она хочет быть мумифицированной. Пожалуй, я не совсем тот ряд выстраиваю. Наверное надо вывести Зандерову коллекцию из мумий. его немцы так же несомненно мертвы, так же бесконечно далеки от нас, так же условны в своем имидже, и так же загадочны.

В них есть одна черта. Они все носят некую личину, принадлежность сословии и профессии. Таким образом, они как бы приуготовлены парировать взгляд своего современника. Но мой взгляд, незнакомый с условностями тогдашней табели, не встречает сопротивления, мне словно показали маленьких ряженных. Я не могу не чувствовать свою непомерную зрелость по сравнению с ними, усталую трезвость.

Еще я вспомнил "Коммунистический Лексикон" Гриши Брускина. Там он поместил людей в какую-то среду - жидкий водород, как у Беляева; в песок, как охотники за головами - и извлек из каждого знак. Это действие, повторенное многократно, носит характер ритуально-идиотский. Такой же идиотский ритуал проделал над своими современниками Зандер. Как у Брускина, каждый знак жестикулирует, но его жесты словно бы обращены не к нам, а к соседям по паноптикуму. Почти все модели Зандера смотрят на нас, однако в них не чувствуется ответа на наше любопытство, они не заметят, как зал опустеет, двери закроются. Городовой будет рубить саблей захожую крысу, политический заключенный строчить письмо на волю, хояйка салона жеманиться, мастеровые склабиться кухаркам.

И в свой черед каждый спустится к этим теням, но Зандера на вас уже не будет. В точности этим начинает свою статью о Зандере Энтони Лэйн: How do you book your place in an August Sander photograph? Но и он не может разгадать тайну этого ремесленника. Он перечисляет то, что видит, но карточки сохраняют двойное дно. Они принадлежат сразу нескольким мирам: миру семейных альбомов, миру музеев, миру кладбищ, энциклопедий, архивов. В тексте, адекватном им, должно быть слишком много слов. Примерно как в полном собрании сочинений Томаса Манна.

Фоменки

Я приехал именно на них. Давно о них слышал, но в Москву за ними ехать - семь верст киселя хлебать, а тут такая оказия. Давали "Войну и мир".

От Толстого осталось примерно столько же, сколько в фильме "Троя" от Гомера. Пожалуй, еще меньше. Относиться к этому можно по-разному. Я отнесся с пониманием. Эти ребята занимаются театром, даже театром-театром в терминологии Юхананова, остальное только повод. Они в этом не одиноки, некоторые мои любимые коллективы пользуются классическими сюжетами так же как композиторы пишут на них програмные произведения. ("Метель" Свиридова, "Ромео и Джульета" Чайковского или Сен-Санса, "Мертвые души" Шнитке).

Тема очень интересная, - зачем нужен узнаваемый сюжет? Составляющий вопрос: Зачем вообще сюжет? Вероятно, такова планида человека. Его сознание на элементарном уровне оперирует сюжетами, сама его жизнь, и каждое ее событие сюжетны. Таким образом, сюжет, это то, к чему у человека есть естественная подготовка - вернее, это способ его повседневного существования. Далее - мозги занимаются разнообразными разложениями сюжета - на временные и пространственные компоненты, возникают музыкальные, пластические, структурные и живописные транскрипции. Очень подготовленному уму нет необходимости отталкиваться от исходного сюжета, проходя вместе с художником весь путь разложения. Для него могут быть эффективными композиции, оторвавшиеся от почвы, страшно далекие от народа.

Однако для нормальных потребителей искусства наиболее удовлетворительной становится как раз демонстрация превращения исходного сюжета в некий силос, характерный для данного вида и жанра. Чем-то это напоминает прыжки с шестом. Если видна только планка, через которую переваливается прыгун, то зритель лишается драмы преодоления земного притяжения.

Таким образом, Фоменки разыграли несколько сцен романа, кажется, взятых наобум Лазаря, оркестровали их разными слегка кавээнновскими, обаятельными придумками (Анна Павловна Шерер - костяная нога), вдули свою молодую животную привлекательность, спели, добавили гэгов, вставили в остроумную вертикально-пространственную сценографию и получилось нечто на тему Because you can. Иногда взгрустнешь по обязательности, по тяжкому бремени долга художника перед чем-то непреложным, чем-то большим чем он. Хочется иногда, чтобы художник, как пифия, ловил вибрации почвы и усиливал до ураганных децибеллов, чтобы он обьяснил мне меня, тебя, нас... но это случается к счастью редко, к счастью на это у нас не возникает ни привычки ни иммунитета. Эти редкие раздирания завесы бытия плавают в более или менее вкусном бульоне энтертеймента. И слава богу. "Война и Мир" получились неплохим таким бульоном.

Мальчики и девочки однако замечательные - сестры Кутеповы, чудные лилипутки, и прочие. Гоша Овчинников с биркой "Петр Фоменко" на груди, твердил, что на прогоне все не слава богу, никто не знал ролей, все не так. Но я думаю, что если мы получили 75% от идеального представления, то смогли экстраполировать и достроить до 100. Все ок, Гоша. Еще и лучше - в антрактах актеры разбирали полет, несколько раз прямо в ходе прогона переигрывали то, что не получилось. Такая концептуальность экспромтом. И вообще, вторая производная: Сначала диффренцируется роман, потом спектакль.

Слава

В Линкольн-центр Гоша О. провел целую группу лиц - несколько моих друзей, несколько своих бывших вгиковских сокурсников, переучившихся на нюйоркских программистов, еще Барышникова со своей клакой. Все мы прошествовали по заднепроходным кишкам театра, потом раселись в пустом зале. Барышников маленького роста, усохший, как изюмина. Мы сели прямо перед ним. Я пытался послушать, о чем он болтает со своими (по-английски), но слишком много болтал сам, поэтому не разобрал ни слова, а то, что разобрал, было неважно и забылось.

Пока мы сидели в ожидании начала, я решил, что надо добавить к своей коллекции уборных туалет Линкольн-центра. Я пошел туда, пристроил женину Конику на писсуар, поставил автоспуск, взгромоздился на нужник и стал ждать, когда сработает. Пока камера пикала, в туалет вошел незнакомый мужчина и стал мочиться в писсуар, соседний с тем, на котором стояла камера. Когда она сработала, он спросил:

- Вы Саша Гезенцвей?

Вадик-Вадимус, Таня-Уникум, и все-все

Я еще вернусь.