Chicago Stuff / Фигня местного значения

Guez
some@sguez.com

Незнакомое племя

В пятницу А. пошла развлекать Л.и приехавшую к ней петербуржскую подругу, а мне предоставили развлекаться самому.

Сперва я зашел в первую же итальянскую тратторию и заказал куриную грудь и минестроне. К ним бокал Мерло из Трентона. Для оживляжа, как в других ресторанах ставят на стол цветы, здесь принесли половину роскошной печеной чесночной головы. Я вспомнил жареное до древесно-стружечного состояния артишочье сердце в ресторане рядом с площадью Испании. Там я тоже не знал, что с нею делать, и соседи приняли во мне активное участие; здесь пришлось подозвать официантку. Лезть к одному из товарищей по несчастью - слуга покорный. Старенькие маразматики, давящиеся пиццей, плоскостопые клерки с плоскогрудыми подругами, несмелые влюбленные далеко за сорок.

Не надо ходить в рестораны одному. Пища всего лишь пища - не так вкусна, чтобы подсластить горечь еды в одиночку. Одиночке надлежит купить что-нибудь постное в Сабвее или Тако-Белле и есть на ходу. Адам Гопник утверждает, что поход в ресторан есть прелюдия к путешествию в постель со спутницей. Даже если вторая часть остается в сфере символов, все равно негоже затевать прелюдию, у котророй нет даже теоретического финала.

После этого мною запланировалась поездка на ближний к Даунтауну запад, где Ридером было обещано открытие в неизвестной мне галерее, завершающееся в 10 часов фэшн шоу. "Завершающееся" тут для красного словца, потому что открытие обещано было открываться до 2 часов утра.

Я проехал по Лэйк Авеню на запад под ржавой аркадой Зеленой линии надземной подземки, мимо запертых на ночь мясо и рыборазделочных заведений, где делают деньги голыми руками, гулко молчащих, как пахнувшая вином из подвала мандельштамовская прялка. В одном из двухэтажных строений стандартной казенно-промышленной архитектуры, охраняющей эти места, где смешались оптовики, швальни, фотостудии и еще многое, о чем мне не рассказали, железная дверь была отворена. Я вошел в нее и поднялся по деревянной крутой лестнице. На вершине меня встретили двое, один татуированный живчик в майке, второй - извилистая макаронина в желтом. Отобрав условленные пять долларов, макаронина нарисовал у меня на правом запястье больщой примитивный крест - не болгарский, не старообрядческий, не мальтийский и не свастику, а древний, лаконичный, напоминающий о распятии, без добавок из символов позднейших идеологических наслоений. Словом, родственник хачкара. Еврейская душа моя было заметалась по закоулкам тела, словно бес, услышавший "оглашенные изыдите", но полуассимилированное тело заперло выходы, и душа потерялась в лабиринте, увязнув в недопереваренном куренке и чесноке. Зачем я так бессердечно ел его, чеснок? Пока во рту, он был паинькой, а потом развонялся из пучин утробы - неизвестно можно ли мне будет разговаривать с кем-нибудь. Вдруг, в самом деле, придется.

Клейменый, как миледи, я вошел внутрь.

Огромный лофт со всеми прелестями производственных рудиментов, крашенный черным. Поверх черного неопрятно свисали произведения искусства. С другой стороны громоздилась баррикада из каких-то кубов, с вершины которой бухала музыка смертельных децибеллов и маячила макушка диджея. Я стал осваиваться. Искусством была назначена любительская мазня оппортунистически располагающаяся между готикой, панком и чем-то избежавшим классификации за отсутствием искусствоведов, пожелавших потратить неповторимую жизнь на изучение чужих физиологических отправлений. Впрочем, я другой исскуствовед; я лююблю все. Как не любить всякое физически-безобидное выражение творческого начала.

Первое у двери произведение, огромное и похожее на непомерно увеличенную гравюру из старой книжки, изображало нижнюю половину женского туловища, коленопреклоненную и обращенную к зрителю задом. В нее с помощью механизма, наполовину полиспаста, наполовину колодезного журавля, вводилось нечто функционально фаллическое. Размеры, текстура и прочие аттрибуты вводимого делали его членство весьма сомнительным. Поломав немного голову над загадками этой вещи, я проследовал дальще. Ничего особенно скандального больше не было, и я перешел к наблюдениями за публикой.

У окна стояла тоненькая фимейла в черном с белыми волосами и целилась наружу - на террасу огромной плоской крыши - цыфровой камерой с непомерной детородности обьективом. Свои, подумал я и обвыкся

На кожанном диване оставалось место. Рядом оказался коротышка-качок в очень свежих колом стоящих черных брюках и майке-безрукавке, который первым делом обратился ко мне натруженным голосом. Hello, bud. You smoke? Весь вечер качок внушал мне смутное беспокойство. Он единственный явно искал способы физически выразить творческое начало. Почему-то мне казалось, что я подходящий материал для его творчества. Паранойя, что вы хотите? Он неутомимо сновал по зале, как карликовый Шварценеггер, смоля стрельнутые сигареты, пока сердце его не успокоилось с лилипуткой, опоясанной по бедрам веселым шнуром из стекляруса, запиравшем ее наподобие пояса целомудрия, но не там, где предки запирали девушек, а сзади. О темпора!

Скучая в ожидании шоу, я призвал на выручку антропологическое любопытство. Сквозь чесночную отрыжку захотелось узнать, на каком языке разговаривает между собой эта стая. Язык тела, одежды, прически. Имеются ли у этого роения какие-то коды? Как выбиваются в вожаки этого стада? Кто из них лидеры и кто лузеры, что делает индивидуальную особь тем, или другим? За раз не прочтешь, надо пожить, как Миклуха-Маклай, и умничать, как Леви-Стросс. А я всего лишь фотограф без фотоаппарата, коротающий пятничный вечер. Но, как сказал адмирал Нельсон, а за ним Черчиль, Every man is expected to do his duty. Отдам и я свой долг.

Визуальный центр ассамблеи сосредоточился в большом экране в углу, на котором проецировались сьемки скейтбордистов-экстремалов. Нет не визуальный, а вибрационный. С экрана шли вайбы, словно от барабана в носу галеры. Этот вибростенд утрамбовывал разнородную толпу в монолит. Пульт изменения сознания располагался в смежном углу - столик, где разливалось пиво. Некоторые притащили с собой фляжки. Я видел потягивающих Смирновскую и Южный комфорт. По-настоящему пьяную я видел только одну. По мышиному защитно-серая, в чудовищно теплой юбке из отвратительно ворсистой синтетики и сапогах-чулках, стрижке снопиком и лицом осевшим книзу. Она некоторое время простояла прямо перед моим местом на диване, переминаясь с ноги на ногу, с пустыми глазами и легким рассинхроном конечностей, словно ее чуть-чуть гальванизировали.

Траву не курили!

Еще одним центром непостижимой активности служила выгородка из основной залы с дверью, в которую постоянно заходили и из нее выходили - СВОИ. Я предположил, что там происходит подготовка к параду мод. Уйдя в полночь, я так и не дождался шоу, поэтому вопрос, что происходило в выгородке, остался открытым. Возможно, она обозначала некий повышенный уровень недоступности, алтарь, куда вхожи одни жрецы. Жрецы действительно слегка отличались от паствы уровнем претензий и более отработанной ролью. Среди них было несколько симпатично одиозных фигур, успешно продававших свою одиозность. Вот фемейла в джинсах в обтяжку, сапогах с голенищами собранными гармошкой, на опасно для жизни высоких шпильках и блузе-матроске, сверху держащейся на середине грудной клетки, а снизу, колоколом, на середине зада. Мелкое беличье лицо, сведенное в гримаску, пародирующую модницу-идиотку, пергидрольные прямые волосы и панама. Преувеличенная экзальтация девственной тетки и какая-то слишком картинная гротескность поз выдавали игру. Но игру почти приросшую к жизни

Другой - двухметрового роста мейл в майке, легкоатлетических трусах с разрезами по бокам и высоких костюмных штиблетах. На лице херувима застывшее выражение туповатой искренности. Пятерочник-доносчик.

Несколько мейлов носило круглые панамы, похожие на шляпки жолудей или на шляпки крепеньких подосиновиков. Все они были примерно одного, подбористо-спортивного типа. Каким-то звериным чутьем они угадали, что это навершие выгодно заостряет вектор тела. Шляпа делает человека - разумеется не из обезьяны. Да, нет, пожалуй из обезьяны, подчеркивая эрегированность прямостояния.

В качестве проходного действия стихийно сложилось катание на скейтборде. То один, то другой мейл принимался раскатываться по залу, приятно оживляя пресноватую тусовку. Оживляя - да, и одновременно спирально огибающая группки стоящих пружинисто-пизанская фигура ездока сообщала собранию статуарную манерность скульптурной группы. (По контрасту, понимаете, да?) Групповой фотографии, как у родоначальников жанра. Иногда принимались прыгать на скейтборде с помоста, напоминающего язык, по которому ходят манекенщицы. Музыка топила гром низвергающегося борда, и часто шум падающего тела.

То и дело один из беседующих делал несколько танцевальных движений. Полноценным танцем это не продолжалось. Обозначалось некоторая готовность, или предрасположенность к танцу. Незаконченность порыва - как это понять? Танец ли уступал чему-то, что еще не началось, но обозначалось этим принесением ростка танца в жертву. Или в этом был дендизм: джентльмен умеет курить, но не курит, имеет пить, но не пьет, умеет танцевать, но не танцует... Может быть это было напоминание о былом, коллективно испытанном: Не было настоящей нужды проходить все сначала, достаточно намека. Так любовники со стажем поласкивают эрогенные зоны друг друга, не для того, чтобы возбудить, а для подтверждения близости.

Танцевальные конвульсии вспыхивали и гасли там и сям без видимых провокаций.

Между прочим, пчелы тоже вот так, встречаясь, обмениваются такими фрагментами танца. Что я говорил, роение.

Аминокислоты танцевальной хромосомы.

Часто, почти всегда, этот танцевальный тик сменялся характерным жестом отрыва-отказа - быстрого отворачивания от собеседника, за этим в темноту кидался жадный, почти хищный взгляд. Можно было понять весь этот курьезный номер и так: исполняющий его как бы убаюкивал внимание нечаянного соглядатая, чтобы неожиданно обернувшись,
застать его врасплох, прочесть в глазах интерес. Все это, по-видимому, совершенно бессознательно. И - скучное толкование - фрагмент и составлял весь существенный танец. Настоящий танец был бы бесконечной шарманкой, накручиванием этого элементарного эпизода.

По-настоящему танцевало двое. Мейл, изыскано, дворянски тонкий, в костюме и галстуке. Он виртуозно исполнял вариации на тему "робот", но не утрировал, как уличный перформер, а вольно ткал пряжу из прямых углов рук и ног. Танцевал долго, но не наскучил. В его власти было интересное умение полифонически вести три отдельных голоса, голос рук, голос ног и голос торса. Собственно, наблюдая за ним я и решил, что обозначение танца вместо танца - удел неумех.

Другая - сырая извилистая фемейла в длинном шелковистом платье с оборками и воланами цвета давленой земляники. Она извивалась, повторяя один и тот же набор плавных, конвенционально красивых движений. На ум приходил дождевой червяк в роли змеи. Некоторое время они танцевали друг с другом, полные антиподы. Энергичное интеллектуальное многозаходное технократическое против первобытно-бульонного, одномерно рецептивного, расхоже благолепного.

С моей диванной точки зрения сообщество поделилось на несколько относительно хорошо очерченных микро-социальных групп. Условно назовем их аристократы, разночинцы, пролетариат. Они представляли собой примерно то, что обычно маркируется этими словами. Каждая группа культивировала некоторые обшие черты, возможно складывающиеся в язык.
Аристократы - деликатные манеры, приватное пространство, осанку, сдержанную экстравагантность.
Пролы - панибратство, преувеличенные последствия выпитого, карикатурную неотесанность, наивный консумеризм, кичево-попсовые, или чересчур прозрачно указывающие на хобби - функциональные - предметы одежды: Майки с номерами знаменитых игроков, несусветных размеров сникеры, короткие штанцы скейтбордистов.
Разночинца нетрудно принять за аристократа, - пока он один, - если бы он не менял персональный стиль в зависимости от обстоятельств.

Наиболее яркими аристократами выступали двое: Она, с привлекательным массивно-плоским лицом и войлочной растаманской прической, короткой прямой плоеной юбочкой, массивных гетрах шотландского волынщика, расширяющихся к фундаментальным говнодавам, на которой она покоилась с апломбом шагающего экскаватора. Он - в черном облачении, гибриде сбруи матадора и наряда джентльмена-велосипедиста: футболка, никкербоккеры, велосипедные шиповки; на голове аккуратная светлая прическа гитлерюгенда и экстра-длинная, черная прядь справа, заложенная за ухо. Экономно обнаженное мясо: У нее - андрогинные бедра и колени, между юбкой и гетрами, ноги выгнуты назад до парусного стона, сообщая телу устойчивость железобетонной конструкции, распертой напряженными тросами; у него похвальные предплечья и икры изумительной красоты, особенно подчеркнутой миниатюрностью обуви, как на карикатуре остроумного социального комментатора, на правой - смотрящее строго назад большое синее татуированное кольцо-мишень. Ахиллес и Св.Себастьян в одной посуде.

Пролы тусовались вокруг нескольких малорослых существ, пихавших друг друга, переминавшихся на косолапых ступнях и артикулирующих с интонациями Бивиса и Батхеда. К их услугам были плотненькие фемейлы, не возражавшие против любимой пролами несложной телесности.

Разночинцы, наиболее многочисленные, на все лады варьировали рудименты шестидесятых: потертые джинсы, пышные прически светских пуделей и межперсональный оппортунизм.

Маргиналы наблюдались следующих сортов: Нацмены, жирные, богема. (Ни одного калеки)

Нацмены - как обычно, китайцы-корейцы, приличные глянцевые автоматы, приведенные белыми герл-бой-френдами и исподволь оценивающие единоплеменников; черные - как на подбор похожие на Пьера Безухова, интеллигентные плюшевые мишки, они же нелепые комильфо, они же экстравагантные умники в круглых очочках, окруженные, как Гришка Распутин, стайками малокровных фемейл, аппетитно текущих сонным соком восходящей сучьей зрелости.

Жирных всего двое, но каких. Прыгучие, как мячи, оскорбительно веселые, отбросившие колебания межеумочности, хватаюшие вящее полными жабрами. Два нечеловеческих бабца-колобка, одна в джинсах под миниюбкой-абажурчиком, половина которого свисала не вниз, а вверх с раблезианского зада. Джинсы до того вылоснившиеся на ляжках, что в полумраке показались телом - восторг охватил меня при виде этого отвратительного бесстыдства, этого зерцала наступательной похоти. Маленькая голова, сложенная из круглого лобика и неприличного белужьего рта, выпяченного в экстазе светской конфиденциальности. Вторая - близнец первой, лишь джинсы-суррогаты кожи заменены на фишнет чулок, кустодиевская русалка, выброшенная на берег и издыхающая в парах сладкой вони. Да, как же! это мы астенически издыхаем на фоне этой рубенсовской сверхжизни.

К богеме я бы причислил - не считая аристократов - всего одну. Да и то под вопросом, слишком уж невальяжно она сновала на голенастых ногах, стригла ими, удивительно выбрасывая их, словно кася-ножка, на все четыре стороны. И непредсказуемо меняла направление хода, отчего скоро стало казаться, что она размножилась и снует сразу в нескольких частях зала. На ней было зеленое платьице с низким вырезом, сободно висящее на хороших плечах, довольно короткое, открывающее выступающие коленки, и неподходящие к платью кеды. На голове желтоватая полянка с вычерненной кочкой надо лбом. Двухлитровая грудь свободно болталась под зеленью, катаясь и плющась между телами при каждом приветственном обьятьи. Богема носилась по залу, лезла на кубы к диджею, залетала в выгородку, выкатывалась оттуда, перекуривала с жирными, сидя по-туркменски на карачках, тискалась с невзрачными разночинцами.

Она была рок-дива, вот кто. В темном углу завелась барабанная установка, за нее уселась другая фемейла, а Зеленая с Грудью стала раскачиваться на расставленных циркулем ногах, анатомически курьезно согнутых в коленях не вдоль, а поперек... ну и так далее.. Я подошел поближе, устав от дифференцирования с интегрированием, и быстро пресытился леденящим кровь ревом в микрофон.

But how could they escape? (From "Ashley's Book of Knots")