Za-Granizza : /chicago/ ... Сирано де Бержерак в лучах Красной луны

Chicago Stuff / Фигня местного значения

За Границца > Chicago Stuff > Вы здесь> Вякнуть не по делу

Сирано де Бержерак в лучах Красной луны

Milla Fedorova
milla_fedorova@hotmail.com

Пьеса «Сирано де Бержерак» не теряет магии и актуальности уже несколько веков, привлекая внимание писателей: архетип Сирано разошелся по мировой литературе. Его отголоски слышатся в самых разных местах: рассказ О’Генри «Между строк» – пародийная версия Сирано, с подробной комической проработкой деталей. Когда уродливый герой теряет голос, возлюбленная сбегает с молчаливым красавцем – который быстро успевает надоесть, так что ритор без труда возвращает вероломную подругу по возвращении голоса. Из совсем другого ряда: в популярной фантастической саге Лоис Макмастер Буджолд уродливый карлик Майлз, умеющий «отжиматься при помощи языка» постоянно имеет перед глазами брата Айвена, высокого красавца, но благополучно компенсирует риторическими способностями и гибкостью ума недостаток внешних данных – такова американская трактовка.
Оригинальная пьеса также не забыта кино- и театральными режиссерами. Летом 2004 «Сирано» был поставлен объединенными усилиями театров RedMoon и Court Theatre.
Тенденции последних лет в спектаклях театра Redmoon – движение к обретению голоса от традиций пантомимы, балагана, площадных действ. Это часть процесса более общего – поиска собственных границ, вообще границ тетрального жанра и стремление к их расширению: Redmoon анонсировал летнее феерическое представление на озере, которое обещает «перевернуть представление о театре» (возможно, имелось в виду осеннее шоу SINK SANK SUNK, которое не перевернуло, но поколебало только доверие ко вкусу руководителей театра). В прошлом году это было движение, отнюдь не восходящее, от «Нины» к «Чайке». Последний Winter Pagent позаимствовал из кино-инструментария субтитры: комментарии на табличках перелистывались по ходу действия.
Для постановки Сирано потребовалось не слишком органичное сотрудничество с Court. Само объединение театров придало спектаклю странный статус – промежуточный между традиционным драматическим действием и кукольным спектаклем.
У нас есть подозрение, что логика событий была иной: сначала возникло решение о сотрудничестве, а затем концептуально была выбрана пьеса: RedMoon со своим перенасыщенным, подробным, ярким зрительным рядом, но безгласный, выступил в роли Кристиана, который искал своего Сирано – Court, чтобы озвучить его. Результат получился тот же, что и в пьесе – один не очень состоятельный любовник. Возможно, потому, что по духу RedMoon – сам Сирано: ведь в пьесе поэт сам о себе говорит как об астрономе, который не открыл новых звезд, как о драматурге, не написавшем ни одной пьесы – и было бы только логично, если бы пьесу о герое, знаменитом риторическим искусством, поставил «немой» театр.
Получившееся действо напоминало булгаковскую коробочку из «Театрального романа»: на нее смотришь сверху, а внутри шевелятся маленькие люди и проделывают все то, что описано в оригинале. Смысл ростановской пьесы разительно меняется от такой техники – к ее собственному фарсу подмешивается фарс внешний, избыточный, понижается регистр. Таков же был и замысел «Чайки»: первое действие трактовалось как комедия, и тем сильнее звучали трагические ноты во втором действии – два года спустя. В Сирано – может быть, от отсутствия явного, композиционно подчеркнутого контраста – эта двойственность не сработала.
Ни в одной из прежних постановок «Сирано» центральный конфликт пьесы не выглядел столь искусственным – у RedMoon истекают кровью кукольные персонажи, марионетки, манипулирующие друг другом: Роксана играет Сирано и Кристианом, Кристиан и Сирано – друг другом и Роксаной. Все попадаются в ловушку собственных манипуляций – и, вместе с тем, представлений о чести: Сирано не может раскрыть Роксане тайну любовных писем и развенчать уже мертвого соперника до тех пор, пока смерть не уравнивает его с этим соперником. Смерть – нечто противоположное Сирано: его преувеличенному носу противопоставлена ее абсолютная безносость.
В новой интерпретации усилен мотив единства героев. Это, пожалуй, главная находка режиссеров – Сирано и Кристиан как единство слова и зрительного образа, метафора сценического искусства. Идея реализована с помощью кукольной техники: Кристиан и Сирано нераздельны, их совокупность порождает совершенное и неестественное существо – вроде гермафродита; не случайно в спектакле они сообща манипулируют одной куклой. Роксана оказывается пустой кокеткой – не ценительницей поэзии, а экзальтированной барышней, испытывающей болезненное желание слушать красивые слова о себе и о чувствах к себе. Может быть, именно снижение образа Роксаны делает бессмысленным всю драму единства и борьбы слова и облика. Недоверие авторов к героине великолепно передано уже в костюме: белые пушистые перья, кружева и оборки снизу – а в разрезах юбки мелькают хищные черные чулки и черные туфли на шпильках.
Весь зрительный ряд, сложно сконструированный RedMoon, как всегда замечателен – синекдоха используется как способ показа массовых сцен: поворачивающиеся из стороны в сторону шляпы представляют зрителей в театре, а марширующие сапоги обозначают наступающее войско. Сложные метафоры разыграны как сценки – выпекание сердец и реализация идиомы о пламени страсти – со сгоревшим пряником-сердцем, с суетой кондитеров, заправляющих сложными процессами в пекарне чувств. Многообразие техник, переходы с уровня собственно-прямого действия на метафорический – постоянное мерцание между драматическим и кукольным действием впечатляют богатством фантазии, но не очень работают на драматический конфликт самой пьесы. Акцент в постановке сделан именно на театральной авторефлексии, на осознанной попытке сыграть спектакль о театре. Техника становится самоценной, она используется, чтобы расширить представление театра о себе, а не для того, чтобы рассказать историю. Не случайно изменен финал оригинальной пьесы: вместо эффектного окончания – «газеты» Сирано, сообщающего о том, что «в субботу погиб поэт де Бержерак», – авторы постановки вырвали последние слова Сирано из середины пьесы: герой умирает после сентенции о театре, со словом panach – балаган – на устах. Вся сложная внутренняя жизнь театральной машинерии, со сценическими механизмами театра 16-го – 17 веков, в постановке эксплицирована, вынесена на сцену. Колеса, шестеренки вращаются на глазах зрителя, который получает возможность заглянуть внутрь «коробочки» – или, как нас уверяют сами режиссеры – внутрь сознания умирающего Сирано, ударенного бревном по голове еще в первом действии. Пьеса не просто сокращена – нарушен хронологический порядок, что постоянно вводит зрителей в заблуждение. Все действие оказывается воспоминанием умирающего Сирано, поэтому многие сцены повторяются, но никогда не воспроизводятся точно – они демонстрируют разные трактовки событий, смещают акценты. Отголоски самого первого события – удара бревном – постоянно разносятся по действию: мрачная тень бревна висит над сценой дамокловым мечом. По славам режиссеров, изменяя композицию, они предполагали усилить напряжение, подготовить кульминацию – финальное объяснение Сирано с Роксаной.
Возможно, причина небезусловной удачи спектакля (который неудачей назвать все же нельзя) заключается именно в том, чем постановка и интересна – в самой попытке расширения границ: нас привлекает именно то, что к границам приближается, выходит за них – при том, что мы все время помним о рамках жанра, сохраняем представление об этих границах. Но пьеса становится лишь материалом для саморефлексии театра, для решения внешних по отношению к ней проблем – и потому не работает как пьеса, воспринимается слишком отстраненно.

Fri Nov 19

This message read 539 times