Za Granizza - Про любовь

Underground Anonymous
keyung2000@yahoo.com

У нее сын погиб ужасной смертью. Не то что не дай вам бог такую, не дай вам бог про такую знать. Меня тогда в городе не было, трудился на стройках социализма; так что когда вернулся – уже и оплакали, и похоронили.

Когда я вернулся, даже не знал, как звонить и что говорить. Но стукнуло сорок дней, и я поехал к Любе отмечать. Взял, не знаю, одну, две бутылки водки, может, колбасы еще. Телефонов тогда не было, ни у нее, ни у нас. Да и понятно, что никто с ней там сидеть не будет. Мать у нее та еще дура, сестре не до нее, а бывший муж лучше бы его вообще не существовало в природе.

Люба была по профессии хирургической сестрой, ее в больнице очень ценили и ставили на самые серьезные операции. А муж у ней был красавчик закройщик Валерка, разгильдяй, сделал ей двух детей и загремел в тюрьму по мелкому хулиганству. И жила она одна с двумя гавриками, на ужин кастрюля картошки, а на завтрак – из нее же пожарить. Конечно, на зарплату операционной сестры двух детей не прокормишь, у нас ведь как? – чем выше твоя квалификация, тем ниже твоя зарплата; хочет инженер денег – идет копать канавы. Если, конечно, не идти воровать, обманывать или продавать душу партии. Но не все же способны продать свою душу, да не у всех и покупают. Люба пошла почтальоном на почту, работала в полторы-две смены, так и справлялась.

Валерка потом вышел, да что с него толку, ему, видите ли, тоже деньги нужны, и выпить, и прилично одеться – короче, ушел он от нее, а точнее говоря, она его выгнала. Да еще умудрилась, видимо, приплатив, содрать с него бумагу, отказ от родительских прав – так что и ему не надо алиментов платить, и ей спокойнее, что он, когда опустится и станет алкашом и бомжом, не будет приходить и требовать с детей денег на выпивку. По жизни, конечно, такие бумаги мало чего стоят, но как юридический документ – вполне.

К Любе, конечно, никто не пришел сороковой день отмечать. Мать у себя дома пьяная лежала, а у сестры свои дети и свои проблемы. На день рождения они еще придут, а так… И мы сели вдвоем на кухне, и из маленьких граненых таких стаканчиков стали пить водку да сынулю ее вспоминать. Да курить беломор. Картошка жареная на сковородке. На темном лакированном столе клеенка, на углах протертая. В окне, восьмой этаж блочного дома на Гражданке, постепенно темнеет, август. Снизу, с площадки, раздаются детские крики, бывшие друзья ее сына гоняют мячик.

Мы курим. И пьем. И вспоминаем, мальчик был на редкость хороший, искренний, добрый, честный, доброжелательный – да, собственно, весь в мать. Он и погиб-то, пытаясь предотвратить хулиганство. Но я вам рассказывать не буду. Вам будут годами кошмары сниться, если вы такое будете знать. Люба говорит, ей все время кажется, что он где-то тут рядом, как смотрит на нее, может, есть что-то такое, небо там, и он у Бога… Оно, конечно, может быть, да только я бы на месте Бога или Иисуса Христа постеснялся существовать, если такие вещи творятся на белом свете с полного их ведома. Уж лучше Корчаку молиться, он больше пострадал за людей, чем Иисус Христос, который только потусовался в аду, как курсант кремлевской роты, посланный в мае сорок пятого в Берлин делить радость победы с народом – и все, назад к всемогущему папочке. В этом смысле Гаутама, если разобраться, более симпатичен. Он если не может прекратить все несчатья, выпадающие людям, так хоть не делает вид, что это его не касается, пусть, мол, мертвые заботятся сами о себе. Но я, конечно, Любе этого не говорю, а просто вспоминаю ее сына, а больше мы молчим и пьем и курим.

Вдруг звонок в дверь. Пришел Валерка. Ну че пришел, говорит Люба. Валерка неубедительно начинает гнать, сын, мол, мой, мол – но его задача проста и понятна – выпить. Ну что же. Отец все-таки. Наливаем и Валерке. Но его присутствие, его наглый быстрый невнятный говорок, чушь, которую он несет, про каких-то приятелей, кто-то что-то ему должен, все это невыносимо. Люба пытается выгнать Валерку, но тот не уходит. Помогаю я – и вместе мы его выталкиваем.

Тут же на кухне болтаются ее звери – афганка Умка и кот Тишка. Миска у них одна, но они как-то не дерутся, а дружат. Молча подходят и едят, что дадено. Видно, у них воспитание правильное. Оба зверя ласковые и молчаливые, подойдут, погладишь – отойдут.

Опять звонок в дверь, опять Валерка. Недопил, что ли? Люба впускает, Валерка опять садится за стол, опять пьет, несет уже совсем какую-то гадость – говорит Любе, ну что, ну давай разденься тогда! Люба говорит мне – дай ему денег на такси, он так не уйдет. Тут вдруг удар, очнулся я на полу. Это Валерка, несмотря на то, что еле на ногах держится, мне вмазал. Из ревности. Кому бы в голову пришло такое. А я и драться-то не умел. Ну стукнул его тоже, но у меня же с этим проблемы – в нос жалко, в рот жалко, в глаз тоже жалко, ну двинул куда-то, так, для принципа. Важно-то другое – надо его действительно куда-то спровадить. Дал ему три рубля, и Валерка на удивление мирно тут же упилил, и уже больше никогда не появлялся. Я имею в виду, с тех пор я его не видел, и, конечно, уже никогда не увижу.

Допили мы водку. Да времени-то уже полвторого, трамваи не ходят, метро закрыто, а треху я Валерке отдал. Ну ладно, чего там. Дома все равно никого нет, лето, жена с детьми в отпуске. Разложила Люба диван, достала вторую подушку из шкафа, и легла, отвернувшись. Ну в смысле, у нее, кроме дивана, ничего и нету. Снимаю пиджак, рубашку, брюки да носки и ложусь рядом. Лежим, разговариваем о чем-то все. Я обнял ее, в щечку поцеловал, по-дружески. Потом еще, а потом и еще. Потом уже и в губы – она ко мне как-то успела немножко повернуться. Лежим в обнимку, целуемся, уже ни о чем не разговариваем. Тут возникает одна из сложнейших для меня задач – расстегнуть лифчик. Люба только платье сняла, когда легла, все остальное так на ней и оставалось.

Повозился я, как и полагается советскому инженеру, с этим вопросом порядочно, но одолел-таки. Такое ощущение, что у советского инженера это свойство, неспособность снять с девушки лифчик, унаследовано от дореволюционной интеллигенции, как проявление вины перед народом – ведь всякая женщина, несомненно, часть народа.

Грудь у Любы крупная, мягкая, собственно, и сама-то она довольно-таки пухленькая, но это нормально, в ее 25 лет. Мягкая, мягкая. Сначала руками поглаживал, потом пальцем сосок, потом снял с нее эту ее шелковую комбинацию, и уже губами, точнее, один сосок губами, а другой пальцем ласкаю. Люба слегка посмеивается, говорит, такого от тебя не ожидала. Я тем временем тоже свою майку (надо же, времена какие старинные! В майках люди ходили!) снял с себя, чтобы прижаться уже к коже, к мягкой, рыхловатой, нежной, белой ее коже. А рука лезет… понятно, куда рука лезет. В трикотажные трусики. Но нет, нет, руку
эту перехватывают и отводят. Ну что же, как хотите, девушка. Глажу ей ягодицы, поверх трусиков сначала, при этом, конечно, не забываю сосок, то один, то другой, а то опять целуемся крепко-крепко. Лежим на боку, лицом друг к другу. Рука опять лезет в трусики, но уже по ягодицам, осторожненько. Попка тоже мягкая такая, нежная, мускулы, если и есть, где-то, наверное, в глубине. Нет, ну надо же когда-то и трусики стащить. Сначала они стаскиваются с попки, а потом и спереди аккуратненько, как бы пациентка и не замечает ничего. Конечно, когда с попки трусики стащили, она уж наверное заметила, но попка – это все-таки еще не то, верно, не так критично? Но когда трусики стащены с попки, они уже, собственно, ни на чем не держатся, и, даже если им не помогать, сами сползут. Но мы им поможем.

Ах, этот момент, вот она только что была в трусиках, считай – одета, и вот чуть их оттащил вниз, всего-то сантиметров десять, трусики, собственно, вот они, тут же, на бедрах – но уже сняты, и полоска или треугольник, у кого как, вот оно, и то мягкое, куда стремится душа, хотя еще скрыто, потому что ноги сжаты и подогнуты, оно уже все-таки доступно, а не заблокировано трикотажем, и нет преград. Трогать пока ничего не надо, осторожненько-осторожненько, поглаживая попку и бедра сзади, двигаем трусики дальше вниз, они уже не представляют собой препятствие, а только лишь помеху – с полуспущенными трусиками ноги сцеплены вместе, поэтому трусики надо спихнуть, спихнуть, туда, вниз, за коленки, там они как-то сами собой слетают, я думаю, это она просто выдергивает из них ногу, вторую уже можно и не выдергивать. Трусики обычно в конце-концов оказываются в самых необычных местах кровати, или под кроватью, или даже в кармане пиджака.

И все пока, так и лежим, прижавшись друг к другу, целуемся, я глажу ей нежно попку. Ну как-то надо бы ведь и мне снять трусы, да все не с руки. А она не помогает, ей и так хорошо. Наконец нахожу момент и сдергиваю с себя трусы. Их куда-то надо положить, я не дома, нужно будет найти потом. А… неважно. Прижимаемся друг к другу, лежа на боку, крепко-крепко. Мой дружок прижат к ее мягкому животику, слегка подрагивает. Я сползаю чуть вниз, и он соскакивает с живота и лобка в ямку, между крепко сжатыми Любиными ногами. Он начинает, сам, сам, я тут ни при чем, он начинает подрагивать и толкаться туда, куда ему почему-то очень надо. А мы тем временем как бы ни при чем, лежим, только что не разговариваем, целуемся иногда. А он делает там свое дело, раз руками не разрешают.

Как-то ему там постепенно удается размягчить оборону, но он не останавливается, а все поталкивается куда-то там дальше. Я ему помогаю, конечно, двигаюсь так в ритм, чуть-чуть, чуть-чуть. Люба придвигается еще больше ко мне, прижимается уже и лобком, и вытянутыми ногами, и ноги постепенно, чуть-чуть, расходятся. Найдется, найдется место для моего дружка. И вдруг, совсем неожиданно, какое-либо сопротивление пропадает, и он влетает, без всякой задержки, туда, во влагалище, где ему так хорошо, так тепло, так сыро, так просторно; он подрагивает от счастья, но я его придерживаю пока, до поры. Мы с Любой лежим неподвижно и наслаждаемся моментом. Ой, этот пресловутый МПЗ, как назвал его Толстой, Момент Первого Засовывания! Не знаю, логически объяснить не могу, что в нем так привлекает, но это как гипноз. Гормоны, конечно, они деталей мозгу не сообщают, только общие указания – обеспечить проникновение. Гормоны же не знают ничего про лифчики, майки и трусики. Уже не говоря о более сложных понятиях. И вот оно случилось, это Первое Засовывание.

Насладились этим явлением, но пора уже и двигаться дальше, точнее, просто двигаться. Вперед – и обратно, вперед и обратно. На самом деле, лежа на боку, в движениях, конечно, человек ограничен. Только для самого начала годится. Люба перекатывается на спину, я, не вынимая, конечно, разве сейчас есть такая сила, чтобы заставила вынуть! Не вынимая – заползаю сверху, и начинаю свою мужскую работу. А Люба, Люба, какая лапушка, она тоже движется, не переставая, плавно, сильно, ах! Вот мне повезло с ней! Она сама чувствует, что надо делать, и движется в такт, и мы ведем этот танец, я то откидываюсь, то прижимаюсь к ней и мы целуемся, она же не перестает активно, активно двигаться, ой как хорошо! Небольшой перерывчик, я сползаю на бок, ей на плечо и на грудь, которая по-прежнему мягкая, соски не затвердели совсем, а мне нравится, главное, чтобы человек был хороший. Лежа, я опять потихоньку ползу рукой, чтобы наконец хоть погладить Любочке клитор – но нет! Руку снова перехватывают. Ну Бог с тобой, золотая рыбка, без рук так без рук, тоже интересно. И руками я глажу ей грудь, пока мы оба размашисто раскачиваем ее диван.

Вы, может быть, в курсе – под водку секс иной раз бывает особенно силен и долог, и даже думать ни о чем ни надо, работай себе, наслаждайся, обе стороны счастливы, и не отвлекаются. Это, кстати, ценно, что не отвлекаются. Внимания ни на что другое не хватает, только на простые движения – вперед-назад, Люба выгибается вся вверх, но и выгнувшись, продолжает двигаться, ах как хороша! У Любы тоже полно сил, и если я чуть уменьшаю амплитуду, она все равно поддерживает ритм, и мы так, погоняя друг друга, проводим неведомо сколько времени, не выдыхаясь, без особых перерывов.

Я спрашиваю ее, как насчет… у меня же нет с собой презервативов. А ничего говорит, все нормально, ничего не бойся. Ну, это вообще подарок. Такое в моей жизни редко случается, а большей частью приходится натягивать этот, советский, изделие №2, негнущийся, рвущийся, чаще всего ненатягивающийся, а то вдруг попадется слетающий; главное, все они ужасно маленькие, наверное, на японцев расчитанные, всегда мука его натягивать. Ох, как я ненавидел советские презервативы! Иногда попадались «импортные», скажем, индийские – ну совсем же другое дело! Латекс, мягкий, тонкий, облегает, ты его не чувствуешь, все вокруг становится сексуальным, когда такой наденешь. Хотя тоже, частенько маловаты были. Ну да все лучше советских. Я, кстати, не знаю, как мужики с проблемами эрекции пользовались советскими презервативами – ведь половина желания пропадает.

Ну или другой общенародный способ контрацепции – в последний момент выдернуть. Когда все в тебе стонет, как струна, ты вдруг обрываешь эту песню, да еще стараешься простыню не запачкать, а потом лежишь недвижно, как слегка побитый ни за что, и тоска вползает тебе в душу, тоска, тоска, и хочется, чтобы этого вообще не было ничего. То самое желание самца умереть после копуляции. И желание самки оторвать ему голову, наверное, тоже – но самка в этот момент обычно тоже помалкивает о чем-то. Не раскрывает замыслы.

Нет, братцы, настоящий секс – это только когда ты свободен в своих фрикциях, когда на самом подъеме всех чувств, которые у тебя есть, из тебя, с внутренним стоном, со звоном той внутренней натянутой струны, вырывается как будто почти внезапно струя спермы, и ты продолжаешь вдохновенно свое богоугодное дело, продолжаешь, с чувством победы, успеха, с толком сделанного дела, ты вбиваешь ее туда, дальше, хотя смысла в этом нет, но есть огромное обоюдное удовольствие, совместное достижение, вы теперь настоящие партнеры, вы сделали свое дело.

Люба, выгнувшись, двигалась все энергичнее, все сильнее, пока я импульсами, первый самый сильный, а потом все слабее и тише, вливал в нее свою сперму, и продолжал, продолжал движение в ее большом, вспененном, мягком, сладком, нежном, таком желанном влагалище, я тоже весь выгнулся, постепенно, впрочем, ослаблял и хватку, и амплитуду, и она тоже медленно опустилась на диван, и я сполз с нее, вынул своего хорошо поработавшего дружка из ее столь недоступного для моей руки лона, теперь большого, расплывшегося, еще более мягкого, теплого, домашнего.

Чуть полежав, мы закурили по беломорине. Люба с легким смешком стала говорить, как ей хорошо. Потом стала рассказывать о своей жизни, о детстве, о матери, которой на все было наплевать, и о сестре, которая ее вечно обижала. Сестры как будто для того и существуют, чтобы обижать. Плохо, наверное, иметь сестру. У меня сестры не было, у меня были три, даже четыре, это если не считать еще одну, двоюродных сестры, и я их очень уважал, и они меня. Но это другое дело. Докурив, мы опять обнялись – и мой дружок опять встал. Вот змей, говорит Люба. А змей знает свое дело – опять лезет в норку, и опять мы минут пять повозились, уже так, несерьезно, просто оставалась еще нерастраченная сила, и грех ей не поделиться с хорошей женщиной. Как-то неприметно мы заснули.

Проснулся я часа через полтора, и рука опять полезла оглаживать такое уже родное тело, ну да, только ТУДА нельзя – но мы обойдемся, вот и грудь, которая мне так нравится, вот пухленький мягкий животик, вот бочок, а вот и попка, я ее глажу, глажу, сжимаю пальцами, опять глажу… Люба, похоже, проснулась, но лежит не шевелится. Вот положила мне свою ногу между ног, и мой дружок лежит теперь у нее на теплой ноге, греется. Грейся, грейся, скоро понадобишься! Он, греясь, потихонечку подрастает, не по дням и не по часам, а по минутам, медленно-медленно твердеет, мошонка подтягивается, и кожа на ней становится бугристой и плотной, а я руками все сильнее мну Любину попку и опять прикладываюсь губами то к одному соску, то к другому, облизываю их, посасываю, и покусываю, знаете, не зубами, а сквозь губы, при этом едва водя языком по самому кончику соска. Мой дружок уже уперся в складку между бедром и животиком, и мне его хочется пристроить поскорее к делу. Проталкиваю его рукой пониже, он твердый, оказывает сопротивление, пока не обнаруживает цель желанную – мягкие, сонные губы, между которых он и проскальзывает, находит там другие губы, но не задерживается, а скользит туда, в глубь, на оперативный простор, где, наверное, ребята-сперматозоиды еще с первого рейса носятся тщетно туда-сюда в поисках яйцеклетки – а вот мы вам ужо еще помощь подбросим… не сразу, не сразу. Люба уж, конечно, не спит – но и не бодрствует, она в полудреме расслабилась, не движется, наслаждается нахальством моего дружка, который уже начал свое вечное движение, сам по себе – вперед-назад, вперед-назад.

А если забыть на минутку о нем, и сконцентрироваться на нежных ощущениях лобка, соприкасающегося с женским лобком, у которого в самом низу начинается расщелина, сначала совсем неглубокая, да еще прерываемая гребешком клитора, и только потом уже уходящая в заветные глубины – вот к этому-то месту и прижимается мой простой мужской лобок, тоже мягкий, тоже заросший волосами, которые смешиваются с ее волосами – так бы и жил, так бы и жил всю жизнь, а губами припасть к источнику счастья – к ее груди, точнее, к обеим по очереди. Нужно еще делать кругообразные движения, тогда мой лобок елозит по ее лобку, и основание моего дружка трется об ее клитор, который мне так и не дают потрогать руками – а я ведь нежно! Я ведь осторожно, я еще и слюной палец намочу, прежде чем тебя ублажать. Об облизывании и речи не идет, Люба, видно, слишком традиционна.

Да проснулась она, проснулась давно, уже начинает сама двигаться в такт, и мы опять перекатываемся в традиционную позу, и Люба двигается все сильнее, и я тоже, и мы продолжаем это как будто до бесконечности. Я вношу разнообразие, то по кругу подвигаюсь, то слегка в бок, по очереди, то в правый, то в левый, ощущая там, внутри, боковые стенки влагалища, которое вообще-то порядочного размера – а так хоть стенки чувствуешь. Ей только не нравится, когдя я захожу больше снизу, пытаясь коснуться передней стенки, G, – ну что ж, давай как тебе нравится. По кругу тоже хорошо, в этом случае наши лобки скользят друг по другу, и это, конечно, совсем другое ощущение, чем когда они касаются только в последний момент, чуть не стукаясь друг об друга. Лучше потереться, потереться, а потом слегка вынуть – и по кругу, начиная с левой стороны, проходя по передней стенке, и заканчивая круг на правой стенке. Внутри она обильно смазана, и мой дружок плавает в этой смазке, слегка немея. А Люба все двигается, подскакивает, выгибается, и я нагибаюсь над ней, чуть ли не стоя на коленях, между ее ног, она так высоко поднялась, я продолжаю вталкивать своего дружка все дальше и дальше, хотя, конечно, дальше некуда. Точнее, есть куда, с Любой мой дружок ни разу не уткнулся в противоположную стенку, и даже на задел вход в матку, это где-то там далеко, но руками хапать не позволяют, поэтому приходится ему исследовать внутренний мир моей подруги исключительно вслепую. Ведь у него хоть и своя голова, но ни глаз, ни рук нету, тыкается мягкой частью, только ободок головки, самая чувствительная деталь механизма, ощущает мельчайшие подробности – но, наверное, это тактильное чувство не всегда точно.

Руками Люба крепко держит меня за талию и, одновременно с движениями тазом, рывками подтягивает меня к себе. Насчет презервативов спрашивать уже не надо, и я сладко кончаю, совершенно не замедляя движения, не сбавляя амплитуды, чуть только приостановился, когда особенно жалобно звякнула внутренняя струна, и пошел опять, еще сильнее, Любе нравится, когда силь-но, она стонет – «О змей! О змей!», и я продолжаю, продолжаю, потому что нам все мало, нам все мало.

Опять мы лежим, опять мы закурили Беломор, разговариваем опять. Люба уверяет, что дружок мой размера очень большого – не знаю, может и так, я не имел возможности сравнивать, да мне как-то… только что женщину порадовать, это другое дело, а так-то мне он больше и ни к чему, размер-то его. Ведь не размером женщину приманивают, наверное. Уж наверное, чем-то другим. Да я ничем никого никогда и не приманивал, привычки такой нету.

За окном начинает светать. Люба встает пописать, идет босиком, голышом. В комнату проникают собака и кот. Ага, проникли они, оказывается, давно, просто это я не замечал. Вон же их лужи – я вступаю в одну из них, когда в свою очередь иду в туалет. Странно, да, как люди друг к другу быстро привыкают – могли ли мы сутки назад вообразить, что будем друг перед другом голышом шлендать, как будто так и надо? Очень, очень странно устроены люди. Я приношу попить, горло пересохло. Люба тоже пьет воду, и мы закутываемся в одеяло, в обнимку, игнорируя кошек и собак. Нам хорошо, нам тепло вдвоем. Мы целуемся, целуемся, прижимаемся друг к другу… и засыпаем.

Я просыпаюсь опять, уже полседьмого утра. Пора бы мне вставать да и на работу, ведь надо еще где-то побриться. Встав, наклоняюсь над Любой, чтобы поцеловать ее, целую, целую, снова лезу под одеяло и притягиваю ее, сонную, к себе. Мой дружок вскакивает, как ни в чем не бывало, Люба уже на спине, ухмыляется как кошка, одеяло отброшено, коленки кверху, ноги раздвинуты, передо мной широко распахнуто Любино лоно, темные, как загорелые, наружные губы; нежные и тонкие, розовые малые губы; темная глубь влагалища, диаметром как будто ненамного меньше моего тоже нехуденького дружка. Туда его и направляем, и снова мы с Любой сливаемся, на этот раз она не выгибается, а лежит тихо, практически не двигаясь, все движения – мои, я же как будто не устал еще за ночь, а точнее, я же понимаю, что уже все, ночь прошла, и это все, и поэтому не могу остановиться, мне все мало, я хочу ее, хочу ее еще, и еще, и Еще, и ЕЩЕ, и ЕЩЕ! и ЕЩЕ!!!, как будто в эти фрикции я вкладываю всю свою мечту о счастье, о доброй, любящей женщине, с которой бы у меня был общий язык, и которая бы меня понимала без слов, а я бы ее, и я двигаюсь снова и снова, прижавшись животом к ее животу, и грудью к ее грудям, сжав их с двух сторон руками, я ее целую, а сам двигаюсь, двигаюсь… впрочем, все на свете кончается. Кончилась и наша ночь.

Мы встали и оделись, я на работу, а Люба в халатик, сделала мне чай, я попил чаю, внутри ощущение полной пустоты, как чучело суслика на каркасе, руки слегка дрожат, я, уже обувшись, целую Любу, крепко, как могу, и говорю ей: «Люба, я больше никогда не приду.» (А что я не приду – это несомненно. Потому что если я еще приду, то я уже не уйду. А у меня дети. И я не хочу, чтобы они росли без меня. Как учил лейтенант Сыроежкин: «Я считаю, что советский офицер может блядануть. Но как? Бляданул – и назад, в семью.»)

Люба говорит мне: «Подожди», и уходит в комнату. Возвращается с тремя рублями. Вот, возьми, ты же Валерке давал. Да зачем, что ты… но я не умею спорить с людьми, которые хотят дать мне денег. Мне это кажется неэтичным, я представляю себя на их месте, и мне неудобно. Я беру три рубля, целую Любу еще раз, и ухожу навсегда.

Мы увиделись через 17 лет, когда я позвал ее проводить меня в Пулково-2.

[ This message was edited on Fri Aug 17 by the author ]