Za Granizza - Киноведение

Guez
some@sguez.com

TITICUT FOLIES

это часть большой ретроспективы Фредерика Вайзмана - вручение пожизненной награды которому описал ранее (анекдот про see you soon).
Фильм считается признанным шедевром в жанре "прямого репортажа". Глядя на то, что в кадре, я несколько раз испытывал сильное желание закрыть глаза, и держал их открытыми усилием воли, чтобы не быть обвиненным в неспортивном поведении: вызвался смотреть честное кино - смотри! Действие разворачивается в психлечебнице для осужденных - альтернатива тюрьмы, но по существу та же тюрьма; возможном хуже - тем, что из тюрьмы есть некоторые формально-обьективные способы избавления, например высидеть срок полностью, или просить досрочного освобождения, на которое узник имеет право в положенные сроки за положенные заслуги. В больнице освобождением ведает медицинская комиссия, которая трактует прихическую ненормальность (которая присутствует у большинства преступников) достаточно произвольно.

одной из отличительных черт Вайзмана яявляется продолжительность его лент. в этом я имел счастье убедиться и на другом его фильме, BALLET, про ABT (тот, где танцевал Барышников и преподавала Макарова). Это вероятно вызвано его принципиальной установкой на очень деликатный монтаж. Всем известно, что манипулируя вырезками, планами и прочими монтажными тропами, можно сильно менять смысл эпизодов, по существу подменяя событие своей интерпретацией. Вайзман явно не хочет интерпретировать, предоставляя это нам. для моей собственной интерпретации мне оказалось достаточно нескольких эпизодов из TITICUT FOLLIES. Сидя на фильме, я испугался, что вот-вот примусь переживать свое заключение в зале перед экраном, как заключение в самой Бриджвотер Клинике, и сбежал.

Зрительская симпатия, беря всю толщу зрительской массы, может в разные времена склоняться к такому способу иметь дело с реальностью, или бежать от него. Многое зависит от превалирующего настроения этой самой массы - пережевывать то, что внушается медией, и принимать готовые выводы за свои, или смотреть вооруженным документальной оптикой глазом вокруг, но работать своим мозгом. (Да, да, я понимаю, что любые ухищрения только переводят нас от одних миражей к другим; все, что остается, это сортировать их, а потом сдаться и отшельнически сесть на диету из акрид - вайзмановское кино). Еще, конечно, многое зависит от отношения левой интеллигенции (именно она, по моему опыту представлена в независимом документальном кино по авторскую сторону камеры) к этой самой массе. Когда-то, во времена Вьетнама, левая интеллигенция полагалась на независимое суждение, политическую активность итд итп; даже представление о базовых политических свободах исключали промывание мозгов - Вайзман явно из этой породы. Как бы там ни было, но из-за него, и таких как он, такими невыносимо отвратительными кажутся агитки, даже сделанные со всеми предосторожностями и ухищрениями.

Вайзман - это такой черный хлеб онтологии, и иногда жрать его приходится давясь. Помогает этому роскошная ч/б сьемка и потрясающие персонажи - не только пациенты, но и персонал. Все это снято старомодно, основательно, камерой на штативе, как фильмы Фрэнка Капры, без модерных ракурсов и панорам. Почти единственное средство, которое я сумел распознать - это сочетание планов в одном кадре (возможно это называется внутрикадровый монтаж), чем знамениты славные фотографы именно этой эпохи, когда короткофокусные обьективы стали нормой. Это дало возможность строить полные визуальные фразы, не теряя возможности ставить нужное смысловое ударение. Так примерно видит человеческий глаз.

До Гриффитса кино никогда не резало человеческую фигуру, поэтому первые зрители, увидев героев Гриффитса на экране, кричали киномеханику, чтобы он поправил аппарат, думая, что ноги отрезаны рамкой экрана. До Майбриджа царили иные представления о компонентах джижения. До Магнума стандартной оптикой был "штатный" 50мм обьектив, - это создало устойчивую иллюзию "бесстрастного" показа реальности. Потом the gentlemen of the press стали снимать почти все умеренно широкоформатным 35мм обьективом и это стало нормой подхода к реальности. (Хотя пионером этого в кино был Эдуард Тиссе - оператор "Потемкина"). Здесь много химии и магии - философии видения предметов в контексте; структурализма в игре сравнительными крупностями; эмфатии через приближение-удаление. И - в духе диссертации одного беллевского персонажа на тему "Социологии горохового супа" - можно судить о мировозрении совестливой интеллигенции 60-х, сохраненной в манере сьемки, выборе вырзительных средств итд. Тут пора приводить примеры, но для этого (вам) придется посмотреть Вайзмана.

THE TEA FILM

один американец засунул в жопу палец и думает что он всемирный чемпион. Однажды я пошел в Театр Комиссаржевской, там ставили "Фиесту"; один из персонажей неожиданно прокричал эту детскую присказку и сам испугался режиссерской смелости. Надо было быть Лауреатом Всех Советских Премий Юрием Владимировым, что отважиться на этот подвиг. А теперь я вижу, как в монтивердиевском "Возвращении Улисса" дива с арией в зубах поднимается из бассейна - нагишом - как ни в чем ни бывало. Так вот:

один американец поехал в Китай искать коллекционные сорта чая и налаживать экспорт.

И вот он там слоняется по глубокой провинции в сопровождении каких-то китайских обкомовцев от чайной промышленности, нюхает, лижет, отпивает и неутомимо пиздит о чае. Очень хорошее кино, между прочим. Мне до сердечного приступа захотелось тут же отведать Оолонга; или, на худой конец, пройтись по каменистой дорожке, с которой сквозь узловатые ветки с чайными листьями виднеется Джомолунгма. Это такой стандартный материал The National Geographic channel. Завораживает то, что можно сделать крутое кино из такой чепухи, как чай. И дискурс, как известно, любой стремится стать тотальным: через чай открывается экономика международной торговли, традиционный и модерный способы производства, перемены к худшему во всем мире, сопровождающие массовую индустриализацию отсталых стран. (Китай, кстати, ужасен в этом смысле).

перемены к худшему, говорю я, имея в виду что настоящему ценителю и знатоку приходится платить все дороже за то качество, которое раньше было пятачок за пучок; зато умеренное качество (с умеренным количеством канцерогенов, этого не отнять) стало доступно жаждущим массам. Так что этот американец, очень, между прочим, симпатичный, в холщовых штанах и породистым извилистым ртом, одновременно вызывает два полярных отношения, смотря с какой точки зрения на него глядишь, с точки зрения удовлетворения массовой потребности людей с невысокими запросами, или с точки зрения проклятых зажравшихся буржуев, которые в чашке чая мигом почуют, если китайский крестьянин присел под оолонговым деревом и опорожнился после завтрака, на который он сьел хлеб из пшеницы с поля удобренного химией.

С этим фильмом в чем-то смыкается другой - еще одна пожива Нейшенал Джиографика,

THE STONE SILENCE

В одном афганском селении вышел скандал. Один мужчина женился, заняв деньги на калым, и тут же исчез, как говорили, в Иран. Исчезнуть в Иран на заработки означает на местном языке возить через границу опиум, оружие, или еще какие-нибудь товары повседневного спроса. Проходит 8 лет, муж отрабатывает долг, жена мается. Наконец, ее застают в юрте другого молодого человека и через некоторое время она умирает от "сердечного приступа". Директор, польский мужчина, флегматичный пан с физиономией одного из казаков, пишущих письмо Репина султану, накануне описанных событий сидит в Москве, и ночью ему является ангел в белоснежных ризах и говорит: "jak sie masz, Мистер Криштоф Капчинский" - это все с его слов - "вот вы тут сидите, а быть вам надо в Кабуле". Он туда спешно едет и нападает на эту историю.

Группа две недели сидит в этом месте, снимает убогий кишлак, пересохшее русло реки, заваленное камнями, ослов, лошадей, горы, стариков в чалмах, молодых мужчин в чалмах, женщин в чадрах, женщин, откинувших чадры и явивших лицо, на котором написано, что именно они заправляют семьями. Все это совершенно дикое, словно Чингис Хан оттуда уехал только вчера и вернется завтра.

история - ах, да, там еще и детективная история, в той же мере детективная, что история Раскольникова,- развивается среди монологов родни убитой, которые начинаются так: "Клянусь Аллахом...", за которым следует откровенная ложь; от нее на следующий день отказываются, вновь призывая в свидетели Аллаха. В конце фильма непонятно только одно, убийство этой Мадам Бовари своей же родней - типично оно, или нет? (Ответ - нетипично) Если нетипично, то потому ли, что поступок женщины нетипичен, или патриархальное афганское общество смотрит сквозь пальцы на бытовой разврат? (Ответ - сам поступок нетипичен. Женщина прекрасно знает, чем дело кончится, если она зайдет в дом чужому мужчине. Все это напоминает самоубийство отчаяшейся новобрачной). Еще непонятно, как всегда, насколько это "ужасно"? У каждого общества свои способы подддерживать свои устои. У мистера Капчинского мало оснований оправдывать пещерных жителей тех мест, но у меня сожилось впечатление, что тамошняя женщина вполне состоялась социально, не в меньшей степени, чем тутошняя. И в неменьшей степени находится в безопасности, если соблюдает закон отцов. Но стоит наблюдателю полезть со своим уставом в чужой монастырь, как все становится непроходимо сложным, сам Аллах ногу сломит. Так можно и до оправдания традиционой клитороскопии дойти.

Фильм снабжен подзаголовком, или комментарием "в работе". У меня впечатление, что таковым ему и нужно оставаться, иначе придется закруглиться, нагрузив все это рассуждениями типа тех, которые я наметил. Не лучше ли предоставить зрителю самому судить - что именно он увидел, и как к этому относиться. Словом, избежать опасности попасть в перечень фильмов, о которых можно сказать одной фразой, вдохновленной симпатиями к одной из заинтересованных групп.

Я высказал это свое мнение, и чрезвычайно симпатичная редактор фильма, чей емейл начинается с loveandbebrave, возразила, что для этого им придется положиться на слишком на ее взгляд высокую сообразительность аудитории. Я все никак не могу прекратить внутренние споры с собой на эту тему. На какой интеллектуальный уровень аудитории должно рассчитывать успешное кино?

THE MYSTIC BALL

один молодой человек жил себе в Торонто и никому не причинял ни малейших неприятностей. Он спокойно себе играл на нескольких музыкальных инструментах в разных коллективах, а еще занимался восточными боевыми искусствами. И так бы он прожил до самой смерти от руки превосходящего его противника - что должно было случиться еще нескоро, он был о-о-о-чень неплохой боец - но как-то раз он шел через парк и увидел, как какой-то на вид бомж, а, как потом оказалось, бирманский принц, забавляется с чем-то круглым. Он заинтересовался - это был мяч необычного соломенного плетения; принц-бомж держал его в воздухе ногами и часами не давал ему опуститься на землю. Дик, так звали музыканта-бойца, попробовал, мяч упал моментально. Дик был заинтригован. Долго ли коротко, он позабыл музыку, позабыл боевые упражнения и все свое время и энергию отдал мячу. Когда он почувствовал, что в Торонто уже не сможет двигаться дальше в своем искусстве владения мячом, то отправился в Бирму, или, как она теперь называется, Мандолей - помните Киплинга? - и стал искать партнеров, учителей, итд.

И дальше пошли обстоятельные сьемки киногеничной национальной забавы. Оказывается, этот спорт выглядит так. В кружок становятся шестеро; в центре по очереди оказывается один из них; кто-нибудь подбрасывает мяч, после чего все шестеро передают его пятками, носками, лодыжками, икрами, голенями, коленями (я медленно подымаюсь кверху), ступнями (сорвался), бедрами, ляжками, ягодицами, боками, животом, грудью, спиной, загривком, шеей, лбом, затылком и макушкой. Не знаю, заметили ли вы, но руками - нельзя!

мало помалу Дик завоевывает некоторую известность, как первый иностранец, научившийся худо-бедно пинать мяч. Ему улыбаются древние старички, обнажающие все свои три на всю деревню зуба; улыбчивые девушки зовут на домашние клецки, где за столом от улыбок видно сколько клецок у кого во рту; ему выделяют своего тренера, который в свое время был несравненным игроком. И все идет лучше некуда. Он уезжает в Торонто, снова возвращается в Мандалей, становясь все лучше и лучше и даже выступляет с самой крутой командой на национальном фестивале.

смотря, я все решал, как оценить то обстоятельство, что он снимает фильм о себе самом. С одной стороны, он чрезвычайно импозантный парень - крови в равных пропорциях афро-американской, шотландской и индейской; араб на вид - спортивный и обаятельный; очень физически способный. Его занятия с мячом, проходя все фазы, позволяют понять, как это все непросто. Одновременно, это дает фильму некоторую центральную линию, вокруг которой выстраиваются события, люди и вся эта несусветная этнография. Задело меня чуть-чуть, но куда меньше - теперь, после того, как я перечислил вслух все плюсы, это явное ячество; наверное я неприятный тип, раз меня раздражают безоблачные истории со счастливым концом, рассказанные от первого лица.

теперь я вспоминаю, как в темноте его лицо сияло, проживая то, что было на экране, и мое раздражение рассеивается. молодец.

А, вот еще, он непременно хотел, чтобы эта фигня носила характер духовного ритуала. Точно так же, как любой инструктор карате будет долго впаривать про прану и прочее мракобесие. Как без этого обходятся самбо и футбол, уму непостижимо. На словах о том, что "на мой взгляд, кйсфдфдсдк (так примерно звучит местное название забавы) есть манифестация любви", мне стало не по себе, словно бы даже слегка затошнило.

SOUVENIRS

Один боксер-легковес был евреем и жил в Англии. Тоже мне невидаль. Началась война и его взяли служить шофером. Он даже есть на одной знаменитой военной фотографии, где изображен известный генерал, а поодаль из-за крыши машины высовывается его башка. перед концом войны англичане создали Еврейский Батальон, который сначала посражался в Италии, а потом долго стоял в Голландии, готовясь к боям, которые в этой войне уже не случились. В Голландии озверевшие без мужского общества девушки охотились на них, и некоторые завели детей, которые никогда не видели своих отцов. Веселые бойцы Еврейского Батальона называли их сувенирами - отсюда название.

наш герой, Шломо, после войны уехал в Израиль, завел жену, которая от него сбежала, но оставила несколько сыновей. Один из них закончил киношколу и решил, что будет очень славно снять поиски своих возможных сводных братьев-сестер в Голландии, заодно проведать места боевых подвигов Еврейского Батальона, и проветрить девяностолетнего отца. Они сели в маленькую старенькую дряненькую машинку и покатили по европам.

Я всегда утверждал, что хороший режиссер отличается от плохого тем, что ему все время прет. Удача преследует хорошего режиссера. Не знаю, учат ли этому в киношколах. В этом фильме масса каких-то незапланированных подарков. Трудно судить, подстроено ли то, что посреди воспоминаний отца о том, как после победы, стоя на привале в одной германской деревушке, евреи-победители не смогли удержаться и не поджечь какие-то строения, сын подбирает с обочины двух голосующих молодых немок, у которых дедушки сражались на Восточном фронте, а потом сидели в Сибири. Наверное я легковерный, и немки было поддельные, по крайней мере подброшеные на обочину искусственно. Бог знает. Я все-таки верю в теорию удачи.

Фильм скромный, невероятно теплый, местами очень смешной - благодаря главным образом отцу, который этакий солдат Швейк, и одновременно лукавый одесский краснобай, - местами трогательный. с тактично поданной хроникой. Блеск. И понимаете, там такие несколько хрестоматийных сюжетов грамотно смешиваются: Дорога, история, поиски следов любви-разлуки, поиски на (поверхности) сыном братьев-сестер, еще (как оказывается) стариками-детьми - неизвестных им отцов, и (совсем под сурдинку) поиск и находка сыном своего отца, от которого торчала сначала только макушка на фотографии, а в конце он, не менясь в пропорциях, увеличивается до размеров чуть не Солдата в Трептов-парке. Преувеличиваю, но процентов на двести, не больше.

THE MONASTERY - MR. VIG AND THE NUN

один датчанин стал стареньким, у него был большой ветхий замок, а еще он верил в православного бога. И вот он всю жизнь мечтал, что когда-нибудь передаст свой замок на монастырь, и как там святые отцы, или сестры будут жить-поживать, добра наживать. А он, седенький, всклокоченный, крючконосый, ни дать ни взять, андерсеновский Оле Лукойе, только длинный, будет среди них ходить, умиляться и терпеливо ждать, когда десант ангелов приземлится взять его в рай. Еще у него были сложные эдиповы-наоборот отношения с папой-мамой. маму он совсем не любил, а папу до безумия. У мамы потому что был уродливый нос, а у папы, зато, красивый. (Продолжение следует)

[ This message was edited on Sun Apr 8 by Guez ]