Полинариум

Полина Барскова
polibars@za-granizza.org

Материнство и Детство

Неподалёку от места, где покоится Доктор Кафка,
Где были бы объяснимы сувениры, туристы, давка,
Там пустота, изумрудным плющом зарастает лавка.

Посижу-посижу да пойду.
Налево направо прямо.
Износившийся крест, унылая кошка, яма.
Подпоручик Такой-то, Аверченко, рядом – мама

Одного из любимых нами (тобой и мною)
Увлажнителей дум, укрывателей пеленою
Скушной правды о жизни (она-де подобна гною)

Вот лежит на обочине Праги. Одна, бедняга.
И могила над ней – неряшка и растеряха,
И сидит над ней и чешет живот дворняга,
И мычит вдали таинственым шумом Прага.

Вот лежит на окраине Праги, под влажной хвоей.
Так темно и тихо. Я думаю, Дафнис с Хлоей
Беспрепятственно здесь предались бы своим забавам
На ковре смолисто-душистом, живом и ржавом.

На окраине Праге лежит его мама, та что
Поливала его в тазу из ковша и пела.
И ему казалось, что вся она – словно башня
В темноту уходило, взлетало, вздымалось тело
Великанши, а он был комочком, комком и комом
Под её рукой – комочком, комком и комом.

От её руки тянуло теплом и домом
В те поры, когда нигде уж не пахло домом

Для него. Но даже это тепло и прелесть,
И прзрачность её, и мнительность, и картавость,
Как любые формы любви, наконец, приелись,
Ничего не осталось.

Умирала она одна – он не смог приехать,
Расценив подобный порыв – как порыв, как прихоть.
И остался там, где сидел: за столом, в очёчках,
Кошка мрачно копалась в оставленных ей кусочках,
Птица круглым безжизненным глазом смотрела прямо
И ему сказали, что в Праге скончалась мама.

Горе горе и горе - он голый лежит на белом
А она смеётся в своей вышине как башня
И жемчужным телом и звёздным телом и снежным телом
Закрывая от слова "странно" и слова "страшно".